Ромен Гари, хамелеон
Шрифт:
Разве вашу жизнь не определяет страдание, разве вы не почитаете страдание, разве вы не вдвойне жертвы страдания — через «достоинство», которое оно вам придает, через культ боли, до такой степени, что вы ощущаете, что неразрывно с ним связаны, до такой степени, что вам кажется, будто бы оно сообщает вам некое величие, некую «болезненную красоту», что оно становится смыслом вашей жизни? До такой степени, что для вас именно в нем заключен «смысл», «достоинство»! До такой степени, что оно добавляет вам «благородства»! Разве вы не испытываете смятения, когда вам говорят, что страдание, напротив, — источник вашего падения, вашей низости, вашего уродства, вашей подлости, вашей трусости, что в нем лежит объяснение всему, что в вас есть отвратительного! Почему вам кажется, что это элементарное наблюдение вас профанирует? Не потому ли, что профанация страдания воспринимается вами как профанация мук Христа? Что, следовательно, страдание «священно», дано Богом? Так скажите об этом прямо: было бы интересно наконец услышать эту отвратительно извращенную интерпретацию Христовых мук, следуя которой евреям следовало бы возлюбить свою желтую звезду и толпами стекаться на паломничество в Освенцим, чтобы приложиться к камням, из которых была сложена кремационная печь… Всё это дерьмо, статуи, высеченные из дерьма, дерьмо в литературе, в эстетике, в философии, в идеологии, почитание дерьма как Божественного Дуновения: мрачное поклонение Неизменному, который в итоге сам уже ничего не желает менять.
Когда утверждают, что расизм не дал ни одного шедевра, как-то слишком легко забывают талантливейшего Фаггина. Все великие русские писатели — Гоголь, Пушкин, Достоевский — органически, по природе своей были антисемитами: они никогда не употребляли слова «еврей», а только «жид». То, что ни один из них не создал открыто антисемитского произведения, связано лишь с тем, что евреи считались отбросами общества, ни одному писателю не пришло бы в голову разрабатывать эту породу. Еврейская тема служила исключительно для отделки.
У немцев были Шиллер, Гете, Бетховен; у африканского племени симба их не было. Разница между немцами, владеющими «богатой культурой», и неграмотным племенем симба в там, что симба съедали своих жертв, а немцы пускали их на мыло. В этом стремлении к чистоте и заключается культура.
В июле супруги уехали в Барселону, откуда Джин писала Сильвии, что Ромен впал в отчаяние. Он жаловался, что как писатель ощущает свою невостребованность, а как мужчина — «полную утрату желания секса»{556}.
Ромен и Джин сняли роскошную виллу «Лос Альмендрос» в городке Пагерра, совсем недалеко от Пуэрто-Андре, чтобы провести лето с Диего на Майорке, а после их отъезда, в конце августа, с ним осталась Евгения. Всё это время письма Гари приходили в бар «Белла Виста» в Пальма-де-Майорка, в котором Гари каждый день завтракал, читая газету. Именно сюда, на Майорку, Джин Сиберг удалось не без труда уговорить приехать своих родителей. Выйдя из машины, супруги Сиберг увидели, что их Джини, улыбаясь, идет к ним с пухленьким младенцем на руках. «Папа, мама, это ваш внук!» — радостно воскликнула она. Эдварда Сиберга умилило, что его дочка стала матерью этого очаровательного малыша, но в то же время он был возмущен тем, при каких обстоятельствах этот ребенок появился на свет. Несмотря на далеко не образцовую жизнь Джин, ему всегда виделась в дочери невинная девушка. Дабы сохранить приличия, Сиберги всем потом говорили, что Диего родился в 1964 году.
После размышлений Жан Беккер решил пригласить Джин Сиберг на роль в легкой комедии «Выхлоп», в которой должен был также играть Жан-Поль Бельмондо. Съемки шли в Бремене, Барселоне, Неаполе, Афинах, Бейруте, Дамаске и продолжались девять недель. Гари, ревнуя Джин к помощнику режиссера — а это был не кто иной, как Коста-Гаврас{557}, — прилетел к ней в Барселону. На обратном пути они заехали в Грецию, и Джин купила за три тысячи крошечный рыбачий домик на Кикладах, острове Миконос, куда ей не часто будет суждено наведываться, особенно после государственного переворота в 1967 году. Почтовый адрес дома выглядел просто: «Дом портного Иосифа. Миконос».
Роберт Россен много работал для успешного завершения «Лилит». Одно время в «Коламбия Пикчерс» даже думали показать этот фильм на открытии Венецианского кинофестиваля, но, поскольку организационный комитет был против, Россен с досады решил вовсе не участвовать в конкурсе, а Джин так лелеяла надежду выиграть приз в Италии. 19 сентября 1964 года картина была показана на кинофестивале в Нью-Йорке, где была встречена сдержанной похвалой. Кинокритикам не нравился фильм, но актерскую работу Джин Сиберг они одобрили. Фильм повсюду шел в безнадежно пустых залах, за исключением скандинавских стран. В Париже, несмотря на восторженный отзыв «Кайе дю синема», «Лилит» имела не больше успеха, чем в США. Джин пугало изображенное в фильме сумасшествие, но она тем не менее считала, что сыграла в нем свою лучшую роль и показывала его всем друзьям.
Роль светской дамы, о которой Джин так мечтала, теперь ее тяготила. Муж ощущал себя дома как царь и бог и обращался с ней, как с девочкой, которую надо всему учить. На приемах, которые Ромен Гари устраивал для дипломатов или знаменитостей из мира литературы, Джин не решалась и рта открыть, боясь произнести глупость и поймать на себе взбешенный взгляд супруга. Она предпочитала ходить в кафе в Сен-Жермен-де-Пре или в ночные клубы в сопровождении Ива Ажида, который приехал в Париж учиться на врача.
Диего воспитывался Евгенией, разделяя с ней две комнаты на антресолях, откуда в комнаты его родителей вела лестница. Евгения разговаривала с мальчиком исключительно на испанском, поэтому он не знал языка собственных родителей.
Пока Джини думала в перерывах между съемками, как бы избавиться от скуки, Гари писал в тиши своего кабинета новый, значительно переработанный вариант «Цветов дня»{558}, включающий десять дополнительных глав. Название тоже было изменено — «Грустные клоуны». Второй версии романа было суждено повторить печальную судьбу первой.
В то же время Гари раздражало то, что Жан Розенталь{559}, автор французского текста «Леди Л.», не спешил представить ему перевод Talent Scout, рабочее название «Пожиратели звезд». Он отказался от мысли переводить свой роман на французский язык в одиночку. По его подсчетам, полгода должно было уйти только на обработку первоначальной версии перевода. Каково же было возмущение Гари, когда он узнал, что Розенталь еще и не приступал к работе{560}.
63
В сентябре 1964 года Марджори Брэндон, молодая американка, приехавшая учиться в Париж, прочитала в «Нью-Йорк геральд трибюн» {561} объявление: Writer is looking for a part-time secretary for literary works. Romain Gary. Babylone 3293 [72] . Она тут же зашла в первое попавшееся кафе и бросила монетку в телефон-автомат; трубку снял сам Гари. Mister Gary, I just read your add in «The Tribune» and I would like to apply for the job [73] . На это он спросил: Do you take dictation on a typewriter? [74] Марджори ответила, что никогда не пробовала печатать на машинке, но, поняв, что Гари сейчас повесит трубку, поспешно воскликнула: But why don’t you give me a chance? [75] Гари назначил ей собеседование на тот же день. Марджори очень волновалась, ожидая, пока Гари ей откроет, она услышала из-за двери голос ребенка, но когда дверь наконец открылась, перед девушкой стоял только высокий мужчина, пригласивший ее пройти в его кабинет, в который можно было попасть прямо из прихожей. Мужчина указал ей на место за письменным столом, а сам уселся на софу напротив. Марджори вставила лист бумаги в пишущую машинку, и Гари начал диктовать текст на английском языке. Девушка печатала быстро; Гари встал, подошел посмотреть, как идет дело, и произнес: It’s good [76] .
72
«Писатель ищет секретаря для литературной работы на неполный рабочий день. Ромен Гари. Вавилон. 3293».
73
«Мистер Гари, я звоню по объявлению в газете „Трибюн“».
74
«Вы можете печатать под диктовку?»
75
«Пожалуйста, дайте мне шанс!»
76
«Хорошо».
Они договорились, что она будет приходить каждый день, кроме субботы и воскресенья, и с трех до пяти-шести часов дня печатать первый вариант нового романа Гари.
Часто дверь открывала Евгения — няня Диего — или домработница Антония. Марджори тут же усаживалась за машинку, а через несколько минут входил Гари и после краткого приветствия садился на софу, в дальнейшем не обращая ни малейшего внимания на ее присутствие. Покуривая сигары «Монте-Кристо» и банками поедая фруктовое пюре, он диктовал обычно пять или шесть страниц разрозненных фрагментов, которые, казалось, были совершенно не связаны друг с другом. Но когда Гари был в ударе, он мог надиктовать до двадцати восьми — тридцати страниц текста. Особую точность он соблюдал в знаках препинания, всегда на них указывая. Марджори должна была печатать с двойным межстрочным интервалом, чтобы Гари потом мог вписывать туда свои исправления. Зачастую ему случалось, начав фразу, диктовать сразу несколько вариантов ее продолжения, причем каждую новую версию он просил Марджори печатать с красной строки.