Ромео во тьме
Шрифт:
Глотая слезы бешенства, потрясенный, Ромео читал репортаж. Он проскальзывал глазами строки, где повествовалось о самой презентации, и вчитывался в те фрагменты, где речь шла о книге.
Сборнику, вернее, Мэйзу, автор статьи пела сплошные дифирамбы. Особенно она была увлечена самим Мэйзом. Она страстно призывала девушек всей Америки идти «на абордаж этого незанятого благородного сердца». Она без устали восхищалась его привлекательностью, галантностью, чувством юмора и загадочным талантом. Своей статьей она просто просилась к нему в постель.
Ниже были приведены короткие интервью с двумя критиками, которые присутствовали на презентации и успели полистать сборник. «Конечно, это первое впечатление! И мы дома еще вчитаемся в этот текст!» – фальшиво грозились критики. «Но уже с первого взгляда понятно, что выход этой книги – значительное событие в области литературы США! Необычный, фантастически образный язык, свежее виденье человеческой сущности, новаторский подход к рассмотрению отношений между людьми и их мироощущению! Доминику следовало давно начать писательскую карьеру, но он решился на это лишь спустя долгие годы работы издателем и критиком, что делает ему честь! Он настоящий профессионал, а не какой-нибудь выскочка!»
Для Ромео это было уже слишком. Запас эмоций его иссяк. Он смотрел на это наигранно задумчивое лицо на фотографии и ощущал, что вся его несчастная душа была искромсана на такие мелкие клочки, что представляла собой отравленный фарш, который не сгодился бы и на кошачью еду.
Ромео продолжал смотреть на лицо Мэйза, и ему уже казалось, что оно выглядело вовсе не задумчивым, но смотрело на Ромео с надменной снисходительностью, оно словно говорило ему низким, глуховатым голосом: «Так случилось, дружок. Никто в этом не виноват. И это придется принять».
Ромео не выдержал. Издав громкий, отчаянный вопль, он одним движением разорвал газету пополам. Толстяк с удивлением уставился на него. Юноша, не обращая на это никакого внимания, продолжал с остервенением рвать газетные листы. Чтобы это мерзкое лицо прекратило глазеть на него, чтобы оно избавило его от своего невыносимого гнета!
К Ромео подбежала стюардесса: «Что с вами, сэр? Вам плохо?»
Ромео посмотрел на нее своими мутными, ненавидящими глазами и швырнул обрывки бумаги на пол в проход. Сейчас, в припадке ярости, он бы бросился на нее, но тут вмешался толстяк. Он схватил Ромео за плечи и мягко пробасил:
– Я врач! Все в порядке. Молодой человек просто нервничает!Это паническая атака, просто паническая атака. Мисс, вы не могли бы принести ему какое-нибудь успокоительное средство?
Его утробный голос немного отрезвил Ромео. Он высвободился из рук толстяка и извинился перед стюардессой:
– Простите, мисс, не надо успокоительного. Я в порядке. Извините за этот беспорядок.
– Ничего, сэр. – Стюардесса натянуто улыбнулась и ушла.
До конца полета, Ромео сидел очень тихо, незаметно продолжая топтать клочки газеты, которые попали под его кресло.
Мэйза дома не было.
Конечно, новоявленный гений в эту минуту, скорее всего, давал какую-нибудь пресс-конференцию или порабощал десятки женщин своей фатальной улыбкой, раздавая автографы в каком-нибудь книжном магазине.
Удивительно, но потрясение от выхода книги Мэйза было настолько сильным, что боль совсем не давала о себе знать, вот уже несколько часов. Но Ромео это не принесло облегчения, он даже не заметил того, что его голова не беспокоила его. Внутри Ромео творился такой хаос, что он вряд ли бы заметил, что умер, если бы даже это случилось.
Он прошел по дому, в котором его приветствовал только Болван. Конечно, Доминик позаботился о том, чтобы экземпляры книги не лежали на видных местах. Однако Ромео подозревал, где следовало искать их.
Для начала, он вломился в спальню. В этой комнате, к несчастью, он бывал регулярно, и хотя совершенно не представлял, как спальня выглядит в электрическом свете, зато до мельчайших деталей знал ее в лучах утреннего солнца. Он пошарил под покрывалом кровати, порылся в гардеробе. Однако кроме вещей хозяина, там ничего больше не было. Тогда он начал открывать все ящики подряд.
Книги он не нашел. Зато, распахнув створки одного из шкафов, он увидел странного вида пузырек, наполовину заполненный какой-то прозрачной жидкостью. В крышку пузырька была ввинчена пипетка.
Ромео взял флакон в руки. На нем не было никаких пометок.
Юноша с недоумением разглядывал его, как вдруг внезапно он понял, что именно держал в своих руках. Ромео слегка встряхнул пузырек. Жидкость была тягучей и перекатывалась тяжело, как масло. Со дна поднялся мутноватый осадок. Он открутил пробку и сразу ощутил неприятный, горький химический запах.
Он едва справился с подкатившей вдруг тошнотой.
«Так вот ты какое,…мое спасение. – Усмехнулся Ромео. – Просто вонючая, бесцветная жидкость. Это тебе я обязан своей «яркой» жизнью? И как же мне тебя дают? Конечно, размешивают в питье. Или капают в пищу. Интересно, сколько же капель превращают меня в раба, а сколько – в червя?»
У него зачесались руки разбить бутылку, грохнуть ее о спинку кровати. Но он не решился: что если снова вернется боль? Он быстро поставил пузырек на прежнее место, захлопнул шкаф и выбежал из спальни.
Искать книгу надо было, скорее всего, в кабинете, куда Ромео и направился, отгоняя мысли о пузырьке с прозрачным веществом.
Он вошел в кабинет Мэйза. Этого он раньше никогда не делал.
Здесь хозяин дома чувствовался особенно сильно. Здесь даже пахло Домиником. Как и в его офисе в издательстве, и даже в спальне, здесь повсюду были книги. Из них, как всегда, торчали ручки.
На спинках массивных кожаных кресел была небрежно смята пара дорогих пиджаков, в углу валялся крокодиловый портфель.
На столе – ворох бумаг, незакрытый ноут-бук. Старинная янтарная пепельница полна окурков от едва прикуренных сигарет. Ромео знал, что если Доминик не докуривал сигарету даже до половины и начинал новую после двух затяжек, то это неизменно означало, что он сильно нервничал.
Аудиосистема олицетворяла собой техническое совершенство и занимала всю стену. Противоположная стена, у которой стоял письменный стол, почти полностью представляла собой огромное окно, из которого было видно террасу, бассейн, и чуть прикрытую пальмами мраморную лестницу на пляж, а дальше – все было глубоко синим от безбрежности океана, что незаметно сливалась с безграничностью небес.