Чтение онлайн

Он старался говорить спокойно, но голос его подвел и осекся. Откашлявшись, Хёбу еще раз подтвердил:

— Да хоть бы и так…

Он, должно быть, боялся, что собеседник истолкует его слова слишком однозначно, но Хэйсити, впервые уразумев, что на уме у бывшего командора и что он хочет сказать, был совершенно ошеломлен и подавлен.

— Но как же?… — только и мог вымолвить он.

Словно не желая слушать никаких возражений, Хёбу судорожно рванулся, подпрыгнув на коленях, и выкрикнул громовым голосом, которым, казалось, можно было свалить собеседника наповал:

— Ради нашего клана! Ради дома Уэсуги!

— Нет, ни за что! — сказал Хэйсити. — Я не могу!

— Глупец!

Взоры их скрестились — каждый будто хотел насмерть поразить противника взглядом. В конце концов Хёбу не выдержал и обмяк. Яростное пламя в его глазах померкло, уголки губ скривились. Он не плакал, но он как бы опал лицом вперед, держа иссохшие, словно палки, руки на коленях. Он тяжело прерывисто дышал, и плечи его содрогались, будто Хёбу только что взбежал по крутому склону горы.

— Командор! Командор! — промолвил Хэйсити, сдерживая слезы.

Хёбу по–прежнему сидел на циновке обмякнув, бессильно прогнувшись вперед, будто вот–вот упадет.

— Командор, — продолжал Хэйсити, пытаясь улыбнуться сквозь слезы, — ну, хорошо, если вы серьезно, как же вы это себе представляете?…

Но Хёбу вдруг рухнул ничком на циновку.

Когда стемнело, Хэйсити покинул усадьбу в Сироганэ. Осенняя ночь была темна, и сердце Хэйсити было объято мглой. Он весь еще был во власти чувств, охвативших его во время недавней беседы. С грустью думал он о том, что переживает сейчас Хёбу Тисака, которому предстоит через несколько дней отправиться в Ёнэдзаву. Там, наверное, сейчас в горах уже идет снег. Небо в преддверии долгой зимы окрашено в унылые блеклые тона… Хёбу предстояло вернуться в родные края, под это мрачное небо, с глубоко уязвленной душой. Хотелось бы, по крайней мере, чтобы он оставался, как всегда, деятельным и целеустремленным, исполненным решимости померяться силами с Кураноскэ Оиси, о чем он сам не раз говорил. Вероятно, иного нельзя было и ожидать, но для Хэйсити было просто невыносимо видеть этого человека в минуты душевной слабости, как сегодня вечером. В то же время он думал и о том, сколь важна становится теперь их роль — роль охранников усадьбы Киры.

Намекнув, как следовало из его речей, на то, что ради безопасности клана можно было бы при известных обстоятельствах пожертвовать Кодзукэноскэ Кирой и выдать его голову, Хёбу тем самым указал не только на то, каким опасностям подвергается ныне дом Уэсуги, но и на то, как важна в связи с этой опасностью порученная им, охранникам, миссия. Ведь дом Уэсуги сейчас ничего более не может сделать, как только отрядить охрану в усадьбу. Им, охранникам, господин сейчас доверил исполнение своего сыновнего долга. Нет, тут речь идет не о том, чтобы от нечего делать развеять скуку — как попытались сделать Сибуэ с приятелями. Нужно, отринув все личные чувства, полностью посвятить себя этому нелегкому делу.

Хэйсити шагал по ночной дороге и мысленно перебирал все, что предстоит сделать. Прежде всего надо заняться усиленной подготовкой отряда. Если задуматься, кто сейчас в личном составе, видно, что есть там настоящие мастера меча, а есть и такие, что до приличного уровня не дотягивают. За те несколько месяцев, ставшие для всех испытанием, что они провели в квартале Мацудзака, раскрылось много индивидуальных особенностей каждого члена их команды…

Тем временем Хэйсити заметил идущего навстречу ему человека, который низко держал дорожный фонарь. С виду он был похож на мещанина. Он шагал как ни в чем не бывало, и Хэйсити не обратил бы на особого внимания прохожего, но когда они поравнялись, тот вдруг обернулся и удивленно воскликнул:

— Хо! Да ведь это господин Кобаяси?!

Хэйсити, остановившись, недоуменно взглянул на прохожего, а тот, снимая большую соломенную шляпу и подходя ближе, заметил:

— Однако давненько не виделись!

Мнимый мещанин оказался не кем иным, как Хаято Хоттой.

— Вы?! — на сей раз удивился Хэйсити, который знал, что Хаято должен был сейчас находиться где–то в Камигате. — Когда вернулись?

— Да вот, только сегодня вечером. Сейчас иду к его милости Хёбу доложить обстановку. Вообще–то я наведался в Адзабу, сказал только, что прибыл, и сразу к его милости.

— Что–нибудь срочное? — осведомился Хэйсити с нехорошим предчувствием.

— Да нет, — сказал Хаято, подняв фонарь и на всякий случай внимательно оглядевшись но сторонам, а затем, понизив голос, добавил: — Он отправился в Эдо.

Понятно было, что имеется в виду Кураноскэ Оиси.

Хёбу встретил Хаято мрачнее тучи. Он даже не спросил, почему тот неожиданно вернулся в Эдо — понял все без слов. Итак, час настал… Было горько сознавать, что именно сейчас, когда он, Хёбу, должен через несколько дней отправиться в Ёнэдзаву, его противник прибывает в Эдо. Один с тяжестью на сердце уезжал в далекий снежный край, меж тем как другой среди бела дня беспрепятственно объявлялся на бывшей его же территории…

Выслушав доклад Хаято, Хёбу только кивнул, промолвив:

— Вот, значит, как?…

Хаято из Киото до самого Хаконэ следовал по пятам за Кураноскэ и его спутниками, но, чтобы доставить свое сообщение побыстрее, под конец решил их опередить. Он шел днем и ночью не останавливаясь — усталое лицо свидетельствовало о том, что путь был нелегкий. Хёбу отчего–то вдруг почувствовал жалость к бедняге. «Давай, досказывай и иди отдыхать!» — сказал он, но сам еще долго слушал Хаято, вникая в детали. Пока они беседовали, колокол в храме пробил полночь.

Постель была приготовлена, но первыми в нее забрались кошки. Хозяин, оставшись в одиночестве, вернулся в свой рабочий флигель и там оставался до утра. Зима была уже близка, и ночи стояли холодные, но Хёбу не чувствовал холода. Молча, словно тень, сидел он перед светильником. Масло было на исходе, и фитиль едва тлел, давая совсем слабый, тусклый свет.

Прежде всего томило тягостное сомнение: что, если все, предпринятое им до сих пор, было вовсе не во благо дому Уэсуги? Словно хлыст был занесен над ним. Ему казалось, что призрак давным–давно опочившего отца выходит из темной стены — бранить нерадивого сына. Хёбу покрылся холодным потом.

«Нерешительность», «половинчатость» — вот какие нелестные определения подходят к его действиям. Он взял на себя слишком много, а кончилось все тем, что врагу была предоставлена свобода действий. Разве нельзя сказать, что это он, Хёбу, поставил дом Уэсуги в такое положение, когда уже ничего нельзя сделать, чтобы отвратить беду?… А если так, то ему и за гробом не сомкнуть глаз от мук совести.

«Самое главное еще впереди, но я к тому времени собираюсь уже быть в Ёнэдзаве. Меня отправляют в отставку, чтобы удовлетворить амбиции господина, который меня невзлюбил, и обеспечить большую безопасность резиденции главы рода. Но это только предлог, а действительная причина, видимо, в том, что я посмел ослушаться, пошел поперек воли господина, не принял беспрекословно его приказа к исполнению — и он тем самым выказывает свое недовольство. Но уезжать сейчас — просто трусость. Враг у ворот. Да, уезжать сейчас — трусость.

Но ведь я сам выбрал этот путь. Я должен был стать «отрицательным полюсом» — иного не дано. Остается следовать своим путем до конца. В идеале моя позиция остается прежней: не дать дому Уэсуги соскользнуть в пучину. Противники — как бешеные собаки. У них на уме лишь одно — где только возможно выискать слабое место, наброситься и укусить, любой ценой нанести урон могучему клану Уэсуги. Что хуже всего — так это то, что Оиси нужна не только голова Киры. Он замахивается на весь дом Уэсуги!

Нехорошо! Неладно получается! А ведь померяться силами так и не придется… Разве только если?… Разве только если случится все так, как я говорил Хэйсити: Киру убьют и род Уэсуги будет спасен от позора… Нет, едва ли… Так не получится… На это рассчитывать нельзя. А может быть, лучше разбиться как яшма, чем влачить жалкую жизнь черепицы? Что если взять да и убить Оиси?»