Чтение онлайн

Слухи, бесспорно, были не лишены оснований. Он кое-что знал о тесных отношениях между Кирой и Янагисавой. В то же время, хотя это никогда и не проявлялось в конкретных делах, князь слишком отчетливо ощущал, насколько они с Янагисавой разные по духу люди. Сказать по чести, карьера верховного советника, в которой царедворец всем был обязан своему необыкновенному таланту плыть по течению и чуять, откуда ветер дует, не вызывала у князя иных чувств, кроме презрения. Уж во всяком случае он и помыслить не мог о том, чтобы сблизиться с этим человеком. Он чувствовал также, что спесивый сановник считает его неотесанным мужланом, «деревенским даймё». Они были сделаны из разного теста, что уже само по себе не сулило ничего хорошего, а если принять во внимание то положение, которое в последнее время занимал Кира при всемогущем фаворите, то трудно даже представить, какими неприятностями это чревато. Вот и сейчас, когда князь всей душой стремился добросовестно выполнять свои обязанности в качестве помощника по приему высоких посланцев, разве не встречает он в ответ только беспардонное неуважение, граничащее с бесчестьем, и откровенное издевательство? Нет, мимо такого пройти нельзя!

Придя в беспричинное раздражение, князь воскликнул:

— Позови сюда Тадасити!

Фукуи поднялся с колен и вышел.

Итак, оказывается, Кира — отнюдь не единственный противник. Здесь корни уходят гораздо глубже. Существует как бы два потока. Один представляет идущие из глубины веков традиции самурайской чести. Другой образовался не так давно и вливается в то же речное русло. Он, князь Асано, принадлежит к изначальному древнему потоку, он привержен исконной чистоте, унаследовав от предков убежденность в том, что иначе жить нельзя. Однако новый поток все сильнее захлестывает и размывает старый. Если посмотреть, чем живут люди сегодня, нужно признать, что изнеженность все более вытесняет такие самурайские добродетели, как твердость, непреклонность, честность и неподкупность. Сейчас князь Асано вдруг почувствовал, что неожиданно оказался в том самом месте, где два эти потока соприкасаются, сталкиваются, борются друг с другом.

Волны шумели. Два потока, бурля и вскипая водоворотами, норовили захлестнуть, подмять, уничтожить друг друга. Грохот сталкивающихся валов отдавался эхом в сердце князя.

Терпение… терпение… Следует ли собрать всю волю и смирить сердце, чтобы и далее безропотно выносить унижения? Вот о чем сейчас нужно думать! Стерпеть оскорбление, отступить на шаг и пойти на уступку сейчас означает не просто тот факт, что сам князь уступил в чем-то придворному сановнику. Это значит, что упадок самурайских добродетелей продолжается — сделан шаг еще на одну ступень вниз. Вот как это нужно понимать… Заслышав шуршание шагов по соломенным матам, князь поднял глаза. Явились Тадасити Такэбаяси и Гэнгоэмон Катаока.

Такэбаяси, услышав от старшего самурая о неурочном вызове, опечалился, поняв, что дело плохо, но решил пока что положиться на Катаоку. О том, что довелось ему слушать прошлой ночью от Хаято, Тадасити своему напарнику Каяно так и не рассказал, а стражникам строго-настрого запретил даже упоминать о молодом ронине. На вопрос Катаоки, не мог ли кто-то еще проболтаться, Тадасити ответил отрицательно. Он чувствовал свою ответственность за то, что слухи все же просочились, и оттого на душе у него было тяжело.

Подбодряя Тадасити, Гэнгоэмон упорно твердил, будто пытаясь убедить себя самого:

— Это всего лишь слухи! Я тебе говорю, не похоже, чтобы такое могло быть. Тебе голову задурили, вот и все, а на самом деле все не так…

Фудзии от всего услышанного пришел в смятение. Это была явная оплошность из-за потери бдительности. Как скажутся все эти слухи на состоянии князя, который, при его болезненной правдивости и добропорядочности, особенно чувствителен и уязвим?

Безмолвно предавался он печальным раздумьям. Прежде всего, до какой степени можно верить ронину? Не в силах преодолеть тревоги, Фудзии в конце концов решился доложить господину о случившемся с Тадасити ночью.

— Я ничего такого не помню, — заявил Тадасити, обливаясь холодным потом.

— То есть как, — нахмурился князь, получив совсем не тот ответ, которого он ожидал. — Так ты утверждаешь, что все это ложь? Ты хочешь сказать, что ничего вообще не было?

— Да.

— Однако странно, — сказал князь, испытующе вглядываясь в лица обоих самураев.

Оба, выпрямившись, не дрогнув выдержали грозный взгляд господина.

— Тадасити! — прикрикнул князь.

— Да? — отозвался Тадасити, невольно простершись на татами в покаянной позе. На глазах у него сами собой выступили слезы.

— Ладно уж… — голос князя смягчился, грозный взор, который только что, казалось, готов был пронзить обоих самураев насквозь, слегка посветлел. — Я все понял. Не переживайте так, не стоит. И я тоже уж как-нибудь вытерплю…

Самураи по-прежнему не отрывали лбов от татами, не осмеливаясь взглянуть на господина.

— Вот какие у меня вассалы… — подумал про себя князь.

— Вот какой у нас господин… — подумали самураи.

Некоторое время они хранили молчание.

— Вставайте, — наконец сказал князь.

Сдерживая нахлынувшие чувства, самураи поднялись с татами и направились к выходу.

— Гэнгоэмон, Тадасити! — остановил их голос князя.

— Да? — оба снова присели уже в коридоре. [58]

Однако продолжения не последовало. Видимо, князь собирался что-то добавить, но внезапно передумал.

— Нет, ничего… Ладно, можете идти, — сказал он с улыбкой.

Шагая по сумрачному коридору, Гэнгоэмон и Тадасити чувствовали, как тяжесть ложится на сердце и слезы подступают к глазам.

Одно было у них на сердце: «Как нам помочь господину отстоять основы самурайской чести?»

Что же хотел сказать князь, когда остановил в дверях своих верных вассалов? Этого они так и не узнали. Почему-то князь так и не решился вымолвить то, что было у него на уме.

Тем не менее, зная, каково сейчас приходится господину, учитывая его деликатность и ранимость, Гэнгоэмон представлял себе, какие слова князь так и не решился произнести, улавливал их дух. Князь хотел, чтобы вассалы поняли и поддержали его — но в чем именно? Тут догадаться было сложно. Так или иначе, он, очевидно, хотел им сказать: «Прошу, поймите же, что я неспроста поступаю таким образом…»

На следующий день сёгун давал аудиенцию посланникам императора и государя-инока во флигеле Сироки. На столь важную церемонию приглашались все высокопоставленные сановники, начиная с представителей Трех домов [59] и Трех ветвей, [60] все присутствующие в Ставке [61] даймё, а также все вельможи более низких рангов, кого ритуал обязывал прибыть в замок.

«Только бы все кончилось хорошо!» — как молитву, повторял про себя Гэнгоэмон, не смыкая глаз до рассвета.

К Кире был отправлен посланец с просьбой уточнить детали относительно парадного одеяния для предстоящего приема, но ответ пришел слишком расплывчатый: «Сойдет любой камисимо». [62] Учитывая исключительную важность предстоящей церемонии, подобный ответ можно было трактовать как небрежение обязанностями. Возможно, за этим крылись и новые гнусные происки. Ожидавшие подвоха вассалы решили приготовить на всякий случай головной убор эбоси в комплекте с церемониальным платьем. Когда пришло время отправляться в замок, Гэнгоэмон, посмотрев на господина, заметил, что, хотя князь бледен и выглядит неважно, ему как будто бы удается сохранять присутствие духа и внешнее спокойствие. С улыбкой он обратился к жене, вышедшей к дверям проводить супруга, и что-то сказал ей на прощанье. Пожалуй, князь был в неплохой форме.