Чтение онлайн

— Вот что, сударь, вы бы поговорили с прочими пассажирами да почтили бы угощением этих двух ронинов, что отправляются на войну. Сакэ, небось, тут на корабле продается. А?

— Ладно, это можно, — отвечал толстяк, хотя лицо его при этом слегка вытянулось, и, улучив момент, снова завладел рукой красотки, которая легким усилием увлекла его за собой в сторону трапа. Когда они спустились в трюм, женщина с видом квартального надзирателя приказала: «Ну, говори!»

Толстяк нерешительно промямлил что-то насчет угощения.

— Отлично! — первым откликнулся молодой человек, совершавший путешествие с целью поклониться богу морей Компире. [96] Никто из пассажиров не возражал против того, чтобы поставить угощение ронинам из Ако. Тотчас же все скинулись понемногу, набрав в итоге приличную сумму. Молодой почитатель Компиры взял на себя роль парламентера, отправился к ронинам на палубу с большой бутылкой сакэ и вскоре вернулся с сияющей физиономией.

— Да, серьезные ребята. Говорят, мол, мы только попробуем. Едва их упросил все принять. Встали, значит, и говорят, что придут сейчас нас отблагодарить. Но я вижу, им тяжело и, значит, говорю, мол, не надо, не утруждайтесь, я от вас и так всем поклон передам.

Пассажиры приняли сообщение с участием.

Почитатель Компиры решил сам поддержать инициативу, купил на свои бутыль сакэ и пустил по кругу. Все охотно присоединились, и вскоре в трюме стало шумно и весело. Толстяк сильно переживал по поводу того, что его избранница не захотела снова подняться с ним наверх и найти на палубе темный уголок, но плутовка не обращала на это внимания, с радостью приготовившись до утра не спать и слушать забавные рассказы. Толстяк, вконец расстроившись, хотел было прикорнуть, положив голову ей на колени, но проказница, не замечая его кислой физиономии, пересела подальше и забилась в угол.

На следующее утро, когда судно прибыло в порт Ниихама, женщина быстро собрала вещи и сошла на берег. Разумеется, и оба ронина сошли там же. Что касается незадачливого повесы-толстяка, то он так и остался спать в трюме, по-дурацки разинув рот.

Вступив под сень напоенного утренним солнцем соснового бора, который тянулся на двадцать тёбу [97] от самых окраин Ниихамы, Мондзаэмон Исэки и Ятанодзё Накамура с волнением почувствовали, что наконец-то вернулись на родную землю. Они шагали молча, рисуя в воображении, каким смятением сейчас объят весь призамковый город Ако. Что ни говори, их родной край загублен… Конечно, все помыслы их были сейчас о предстоящей обороне замка… И все же, может быть, оттого, что было погожее раннее утро… По пути перед ними неторопливо открывались один за другим знакомые с детства дивные пейзажи. На обширных соляных копях мирно работали люди, издали похожие на зерна бобов. Лучи утреннего солнца причудливо окрашивали гранитные утесы. Добравшись до Ако, они почувствовали, что в городе царит напряженная атмосфера. Горожане провожали пришельцев взглядами, в которых сквозило благоговейное уважение. К тому же стояла мертвая тишина — будто весь город погрузился в траур.

— Пойдем сразу в замок? — спросил Накамура.

— Ну да, — ответил Исэки с задумчивым выражением лица. — А знаешь, что-то есть во всем этом чересчур торжественное… Можно, конечно, сначала податься к кому-нибудь в усадьбу. Может, так и сделаем, пока у кого-нибудь на подворье остановимся?

— Ну, давай, — согласился Накамура.

Найдя пристанище, они переоделись, сбросив пропотевшее платье, и теперь стояли в прихожей усадьбы Кансукэ Накамуры.

Заслышав имена посетителей, Кансукэ выбежал встречать друзей.

— Значит, вы с нами!

— Ха-ха-ха!

Они были рады друг другу.

Кансукэ, ни о чем не расспрашивая, молча провел друзей в гостиную.

— Плохо дело, — сказал он. — Мы не понимаем, что затевает наш командор. Похоже, оборонять замок он не намерен.

— Как?! — оба ронина переменились в лице.

— Неужели он такой глупец? И что же он собирается делать?

— Говорят, задумано коллективное самоубийство.

— Хм…

— Многие на это не согласны. Непонятно, что теперь будет. Во всяком случае, трудно понять, что у командора на уме. Все как в тумане, ясности никакой… Просто черт знает что!

— Неужели? Так значит, «Светильник в ясный день» темнит? Ну, стало быть, и все дела в замке идут кувырком?

— Между прочим, не совсем так. С тех пор, как все это случилось, командор все политические дела взял в свои руки. Хоть и ходили слухи, будто он ни на что дельное по службе не способен… Так поговаривали еще с тех пор, когда его милость Оно взялся за ведение хозяйства. Но нет, как мы сейчас видим, он со всеми делами вполне справляется. А все же странный он человек…

Исэки и Накамура оба с потерянным видом созерцали залитый солнцем сад.

— Что замок оборонять будет трудно, я и сам вижу, да и всем это ясно, — продолжал Кансукэ. — Наш командор Кураноскэ Оиси в прочих, бытовых делах, может, особыми талантами и не блещет, если сравнить его с Куробэем Оно, однако в военном ремесле он сведущ и все ему доверяют. В мирное время эти способности были не слишком нужны, но все надеялись, что уж теперь-то, когда час пробил, он в полной мере себя проявит на поле брани. Так нет же! Ну, еще есть у него кое-какие качества, необходимые начальнику на невысоком посту… И что? Это все?! И больше, значит, у этого человека ничего нет за душой?..

И Накамура, и Исэки были самураями старого закала, которые считали, что именно потому-то они, в силу чрезвычайных обстоятельств, и вынуждены были стать ронинами. И вот теперь, когда они, с надеждой в сердцах проделали весь этот дальний путь на родину, снова и снова задавая себе вопрос, принадлежит ли Кураноскэ Оиси к их породе, они невольно впадали в уныние.

— Ну, ладно! — нарушил Исэки затянувшееся молчание. — А что, Кансукэ, не найдется ли у тебя вина?

— Нет уж, прежде надо встретиться с его милостью Оиси и высказать все, что мы об этом думаем, — с горечью заметил Ятанодзё Накамура, опуская сложенные на груди руки.

Кураноскэ приветливо принял Накамуру и Исэки у себя в чайном павильоне, но, хотя желание друзей зачислить их в ряды защитников замка и тронуло его своей искренностью, просьбу их он отклонил. Ему совсем не хотелось, чтобы пошла молва, будто он собирает под свои знамена ронинов, чтобы с их помощью выступить против властей.

Оба приятеля, казалось, совсем пали духом.

— Так что же, стало быть, замок оборонять не будут?

— Не хочу навлекать бедствия на крестьян. Ведь понятно, что в конце концов нас все равно разобьют… Вот потому я и решил выбрать сэппуку.

— Вы так говорите, будто… будто решили пренебречь Путем самурая! — в сердцах воскликнул Исэки, не в силах более сдерживаться, и взглянул на собеседника так, будто хотел испепелить его взором.

Кураноскэ не дрогнув встретил этот взгляд, в глубине души затаив добродушную усмешку. «Симпатичный все-таки тип этот Исэки!» — подумал он.

И впрямь, тот недвусмысленный в своей чистоте кодекс чести самурая, в который свято верит Исэки, оказывается попранным… Однако печалиться из-за этого не стоит. Разве Путь самурая — не выбранная человеком позиция в жизни? А защищать все время узко очерченные принципы земной добродетели и небесной справедливости значит постоянно встречать зубами и клыками непрестанно дробящиеся и усложняющиеся обстоятельства окружающего мира. При таком консервативном подходе человек обречен на гибель.