Чтение онлайн

В тот день будут давать «Травиату» с великой Неждановой. Но главная разница будет не в происходящем на сцене, а в публике, сидящей в зале. Никаких парадных туалетов, почти нет драгоценностей, ни единого черного фрака. Только несколько смокингов там и тут, словно образцы вышедшей из употребления формы. Я уже не учусь в Пажеском корпусе, который упразднен. После спектакля перед занавесом произносят политические речи. Один из выступающих – бородатый и не очень элегантный г-н Альбер Тома, представляющий Францию. Когда мои взгляды обращаются к императорской ложе, то среди призраков уничтоженной царской семьи я вижу реального человека, которого в какой-то момент вынесут на сцену и чья речь вызовет громкие крики одобрения. Это Керенский.

В конце июля 1914 года мы – матушка, сестра и я – находились в Вильгельмсхафе по причинам, связанным с состоянием здоровья матушки. Возле санатория, где мы жили, находились Кассельская крепость и одна из обычных резиденций кайзера. Иногда мы видели проезжавшего Вильгельма II, который всегда театрально приветствовал левой рукой мою матушку, с которой был знаком.

В первый день августа мы были удивлены большой активностью военных. Солдаты без перерыва пели «Deutschland "uber alles» [17] , и назойливость германского гимна побудила мою сестру, тогда еще совсем юную, запеть, без всякого злого умысла, «Deutschland unter alles» («Германия ниже всего»). За этот свой подвиг она через два дня после объявления мобилизации попала в Кассельскую тюрьму. Я был препровожден туда вместе с ней как «подданный мужеского пола враждебной державы». Мне в то время было тринадцать лет, сестре – двенадцать. Несколько солдат, конвоировавшие нас и еще нескольких пленных того же рода, что и мы, сообщили, что мы являемся шпионами, и толпа осыпала нас руганью и проклятиями. У ворот тюрьмы она прорвала жидкий кордон солдат и попыталась нас линчевать. Одного старика ударили по голове палкой, раненый молодой человек обливался кровью; я был ранен ножом, но благодаря своему широкому пальто – легко. На наши крики из крепости выбежали солдаты, разогнали толпу и спасли нас. За нами закрылись ворота тюрьмы. Пять дней мы находились в одиночном заключении, подвергаясь ежедневным допросам. Отпустили нас неожиданно. В это время наша матушка предприняла ряд действий, доказывая необоснованность нашего ареста. Но мы не могли покинуть город. Банки конфисковали вклады подданных враждебных государств, а карманных средств для возвращения было недостаточно. Наконец друг моей семьи, г-н Моисей Гинсбург, прислал нам через Швецию необходимую сумму в марках, что позволило нам собраться в путь.

Как видите, наши приключения были ничуть не трагичнее тех, что происходили в большинстве стран в первые дни начавшейся войны. Последующие катаклизмы, безобидной прелюдией к которым они явились, должны были стереть их из памяти. Однако уже здесь был невооруженным глазом заметен конфликт между вступившими в борьбу нациями.

Доехав до Берлина, мы узнали, что мой отец, как адмирал русского флота, находится в тюрьме. В момент объявления войны он находился на лечении в Карлсбаде и был арестован на пути в Россию. Но, даже оставив отца в тюрьме, мы не могли покинуть Германию. Для выезда требовалось специальное разрешение, в котором нам отказывали. Германские власти проявляли особую суровость к тем русским, кто казался им представителями правящего класса. К этому неудобству добавлялась суровость, выказывавшаяся к отцу определенными кругами Пруссии из-за его франкофильской позиции, которую он часто демонстрировал за время своей службы.

В Берлине оказалось немало наших соотечественников, задержанных, как и мы, так что мы встретили там многих знакомых. Чтобы удалить русских от границ, правительство кайзера сосредотачивало их в столице. Мало-помалу уехать удалось большинству, в первую очередь евреям, имевшим в Берлине деньги и важные деловые связи.

Так много русских оказалось в начале августа в Германии потому, что они привыкли путешествовать, а войны никто не ждал. Доказательством служит то, что вдовствующая императрица Мария Федоровна, возвращавшаяся в Россию из Дании, не подумала, что не следует ехать через территорию Германии, и не получила никакого предупреждения; когда разразилась война, она находилась на неприятельской территории. Впрочем, надо заметить, что благодаря особому распоряжению властей ее возвращению не препятствовали.

После десятидневных хлопот, в которых нам очень помогло знание немецкого языка, мы получили дозволение выехать в Россию через Швецию, но без отца; к досаде немцев примешивалось опасение, что он может занять на родине важный военный пост. Отец, которого мы часто навещали в тюрьме (не могу не отметить – безукоризненной в отношении чистоты и комфорта), предложил нам ехать без него. Он не хотел, чтобы полученное нами разрешение было аннулировано, ведь получить его вновь было бы еще труднее.

Более всего в получении разрешения нам помогла принцесса Елизавета, сестра императора Вильгельма, очень хорошо знавшая мою семью. Это была та самая принцесса, что пятнадцать лет спустя поразила все дворы и мир своим поздним браком с молодым Зубковым. Мне кажется небезынтересным добавить, что это была очаровательная особа, симпатичная, умная, но довольно взбалмошная. Она всегда отличалась волей, независимостью и откровенностью. Такое поведение не способствовало увеличению числа ее друзей. Она от этого не страдала и не проявляла никаких признаков психического расстройства. Тем, кто стал бы говорить, что они появились у нее позднее, было бы легко и логично ответить, что пережитые принцессой испытания вполне могли повредить ее психике.

Проехав через Швецию, мы – матушка и мы с сестрой – прибыли в Стокгольм, чтобы сесть на пароход в Финляндию. Переезд считался в то время рискованным: Балтийское море кишело минами. В десять часов вечера судно остановилось: капитан боялся подвергать своих пассажиров рискам ночного плавания и предпочитал дождаться рассвета.

Наконец мы приехали домой, но уже не в Петербург, а в Петроград [18] . Как мы узнали, объявление войны вызвало в столице большой подъем патриотизма. Вызванное этим чувством движение, стершее старые обиды, объединившее партии, примирившее простой народ и аристократию, запрудило Дворцовую площадь и вызвало императора и императрицу на балкон Зимнего дворца, после чего все собравшиеся, плача, упали на колени. Великий князь Николай Николаевич, главнокомандующий армиями и дядя императора, успешно руководил боевыми действиями. Чтобы не повторять ошибок Русско-японской войны, императорская гвардия с самого начала войны принимала участие в боях. Ее потери погрузили аристократию в траур. Даже императорская фамилия заплатила этот печальный долг: на войне погиб обаятельный князь Олег, сын великого князя Константина Константиновича. Толпа чувствовала, что государи стали ближе к ней.

Через полгода из Германии вернулся мой отец. Его обменяли на старого князя Радзивилла [19] . С этого времени мы были лучше информированы о ходе войны благодаря сведениям, получаемым отцом.

Так, мы получили точную информацию о первых крупных потерях русской армии. Катастрофа произошла в Мазурских болотах и стоила нам шестидесяти тысяч человек; вся страна испытала боль от этой беды, которая, вследствие своих невероятных обстоятельств, вызвала начало морального разрыва между народом и императорской фамилией. Вот суть происшедшего: армия под командованием генерала Самсонова, действуя в соответствии с приказами великого князя Николая Николаевича, начала наступление в районе Мазурских болот, известном своей обширностью и сложностью местности. Офицеры, выполняя приказ командования и не зная района, даже подумать не могли, что их загонят в непроходимые топи. Они выдвинули свои части далеко вперед, и шестьдесят тысяч человек увязли в болотах. Известно, что, когда в германском Генеральном штабе узнали о происшедшем, там отказывались поверить в возможность подобной роковой ошибки противника. В России же возникли трудности, кого считать (во всяком случае, официально) виновником трагедии: генерала, вся служба которого не позволяла заподозрить его в подобном легкомыслии, или великого князя, чьи компетентность, мудрость и патриотизм нельзя было поставить под сомнение? Ходили слухи, что Самсонов самовольно пустился в эту смертельную авантюру. В кругах, в которых вращался мой отец, в этом сильно сомневались. Но очевидно, что виновным мог быть либо генерал, либо великий князь.

Эта трагедия и порожденные ею слухи, количество жертв в данной отвлекающей операции, предпринятой с целью облегчить положение Франции в момент битвы на Марне, разговоры об отсутствии в армии порядка и о нехватке боеприпасов, вид раненых, списки погибших – все это нанесло сильный удар по патриотическому чувству во всех слоях общества.

Окончательно разрушил это чувство Распутин.

Пока был жив Столыпин, влияние императрицы на государя было слабым, а следовательно, Николай II был избавлен и от влияния Распутина; с другой стороны, никто еще не просил милостей бывшего конокрада, чья роль ограничивалась манипуляциями вокруг несчастного цесаревича.

Но к 1912 году, все более и более одержимая состоянием здоровья больного сына и состоянием империи, которая должна была ему однажды достаться, царица занялась политикой. С этого времени она стала внимательно прислушиваться к советам Вырубовой и с благоговением – к советам Распутина. Полученные советы она передавала мужу, который, лишившись со смертью Столыпина опоры, все более опирался на свою жену; в конце концов он разрешил, а затем и смирился с присутствием возле нее Распутина. Но советы развратника еще подвергались сомнениям. Когда Распутин видел, что его мнение отвергнуто, он менял поведение, принимал просветленный вид и начинал пророчествовать: без его советов империя рухнет. Возмущенные (в ту пору) государь и государыня просили его больше не появляться перед ними. Распутин уходил, объявляя всем: «Вот увидите, Господь, дабы показать мою правоту, нашлет на наследника болезнь». Действительно, на следующий день целителя срочно требовали во дворец; за ним посылали императорский автомобиль, потому что у цесаревича случался приступ, который никто не мог прекратить. Распутин соглашался вернуться, подходил к ребенку, клал на него руки, и боль уходила.

И тогда государь и государыня уступали, не только подчиняясь шантажу, не только ради облегчения болезни, а со временем, возможно, и окончательного излечения их сына, но и видя в случившемся новое доказательство того, что Распутин есть посланец Божий, и тем самым склоняясь перед Божественной волей.

Однако в 1915 году Святейший синод возглавил Самарин, человек энергичный и просвещенный, которому удалось убедить государя и государыню удалить Распутина. Они его удалили. Осуществилась единодушная мечта всех классов общества. Но облегчение было недолгим. Вновь резко обострилась болезнь цесаревича. Императрица некоторое время боролась сама с собой, потом, прислушавшись к советам Вырубовой, призвала Распутина.

В этот день началось подлинное разрушение преданности и уважения народа к своим государям. Разрушение это, шедшее по нарастающей, должно было в скором времени привести несчастную семью в подвал Ипатьевского дома.

Но присутствие и роль Распутина, к которым я еще вернусь, были не единственными причинами падения уважения к императорской чете. Надо сказать, что императорская фамилия долгое время совершала ошибки и неудачные шаги, чреватые тяжелыми последствиями. Рассмотрим некоторые из них.