Чтение онлайн

Еще более важные бумаги помечаются грифом «Совершенно секретно» – СС. К ним допускаются только люди, облеченные особым доверием и владеющие соответствующим документом того же КГБ – «формой номер один». Обращение с документами СС, понятно, еще более строгое и канительное.

Я слышал, что существует некая особая, самая высшая форма секретности, но никогда не видел бумаг этой категории и даже не знаю, как они помечаются. Тут будет уместно сказать, что я никогда не проходил «оформления на секретность», как зовется эта таинственная процедура в недрах КГБ, не имел на руках даже «формы номер два», не говоря уж о чем-либо выше – но, тем не менее, секретных и даже совершенно секретных бумаг видел вдоволь. Парадокс? Я, кажется, уже имел случай сказать, что вся нынешняя система в России состоит из парадоксов.

Скажем, так: некоторое время, в начале пятидесятых годов, я, заключенный, работал чем-то вроде клерка в лагерной канцелярии. Наша канцелярия без конца заполняла длинные листы отчетов – их насмешливо называли простынями. Сколько заключенных было в лагере на начало месяца, сколько на конец, сколько отправлено по этапу, сколько прибыло из тюрем, сколько и каких больных, сколько мужчин первой категории (то есть годных для тяжелого физического труда), бесконечные «сколько». Каждая простыня имела вверху грозный гриф – «По заполнении совершенно секретно». А я заполнял эти отчеты своей арестантской рукой и тут же заготовлял для них карточки Первого отдела!

Другой пример – тоже парадоксальный. Советская цензура ежегодно издает (а в течение года несколько раз дополняет) так называемый «Перечень сведений, не подлежащих опубликованию в открытой печати». Это массивная книга, на переплете которой золотом вытеснено: «Секретно. Экземпляр №...» Но ты приходишь к цензору, и он вместе с тобою, не спрашивая у тебя никаких «форм», листает Перечень, отыскивая нужное место. Более того, Перечень имеется в каждой редакции и, хотя хранится в сейфе, обращаться к нему приходится постоянно. Никакой редактор не может запретить любому своему сотруднику заглянуть в «Талмуд», как повсеместно зовется эта малоприятная книга.

В применении к ученым секретность имеет еще и другую печальную сторону. Те их них, кто работает над секретными военными проблемами, вычеркиваются из списка живых, становятся пожизненными анонимами. Покойного академика Сергея Королева в печати торжественно именовали Главным Конструктором космических кораблей, но его имя ни разу не публиковалось. Когда он умер, власти все же дали его портрет и некрологи, но официально так и не было сообщено, что скончался Главный Конструктор. А когда за год до него похоронили его заместителя, не было ни портретов, ни некрологов.

Долгое время в советских газетах рядом с Главным Конструктором мелькал другой титул – Теоретик Космонавтики. Фамилия этого лица тоже опубликована многократно, хотя и не по столь печальному поводу, как фамилия несчастного Королева. Дело в том, что в 1961 году Теоретика Космонавтики решили сделать президентом Академии наук, а скрывать фамилию президента трудновато. Что ж, ее объявили – академик Мстислав Келдыш. Но о том, что он и пресловутый Теоретик – одно лицо, нигде не было даже упоминания.

А о теоретиках и конструкторах, которые пока не умерли и не попали в президенты, упоминать категорически запрещается. Ученые высокого ранга, вовсе не одержимые честолюбием, а просто подавленные своим ущербным положением по сравнению с зарубежными коллегами, без конца протестуют. Однажды покойный Королев дал понять нам, журналистам, что требует от Хрущева снятия анонимности. Он это сделал довольно недвусмысленно.

Дело в том, что Королев время от времени выступал в «Правде» со статьями об изучении космоса, о советских достижениях, перспективах и так далее. Статьи он подписывал псевдонимом «Константинов» – разумеется, без всяких титулов. Для согласования окончательного текста к нему ездили специально проверенные и «оформленные на секретность» журналисты. Подписывая в присутствии одного из них статью, обычно хмурый, необщительный и очень занятый Королев вдруг сказал:

— В следующий раз, может быть, подпишу собственным именем.

Журналист попытался расспрашивать и получил ответ, что Королев сказал «кому надо», что не желает больше быть человеком-невидимкой и не хочет, чтобы на международных конгрессах вместо него сидели подставные лица вроде академика Седова.

Эта новость молнией облетела журналистскую братию – мы все, понятно, знали не только Королева, но и всех остальных главных ракетчиков, атомщиков и так далее, – однако надежды Главного Конструктора не оправдались. Единственной реакцией Хрущева была фраза в одной из его речей: «Мы пока не можем назвать имена творцов советских спутников и космических кораблей, но вы за них не беспокойтесь – они живут, как говорится, дай бог нам с вами».

Современные правители России воздерживаются от подобных глупостей в своих речах, однако продолжают хранить в тайне имена тысяч ученых. Когда их награждают орденами (а орденов в России не жалеют), то указы о награждениях издаются под грифом «Совершенно секретно» и объявляются «именинникам» через Первый отдел. Разумеется, никто из таких ученых не имеет права выезда за границу, даже в страны Восточной Европы, а многие к тому же работают в засекреченных городах и поселках вроде того, таежного, где мне удалось побывать.

Все эти «особенности» научной работы в Советском Союзе, конечно, нестерпимо гнетут каждого мыслящего человека. Однако самая большая беда русских ученых еще не была названа. О ней нужен отдельный рассказ.

Фантастическая 33-летняя «научная карьера» академика Трофима Лысенко окончилась в тот же самый день, что и политическая карьера Никиты Хрущева. На известном «пленуме заговорщиков» 14 октября 1964 года было решено не только изгнать бывшего диктатора, но и положить конец безраздельному господству так называемой «мичуринской биологии» в стране.

Задолго до октября 1964 года молодые ученые составили своего рода «черную книгу» – документальный обвинительный акт против Лысенко и его «последователей». Эта книга на 238 страницах была ими смело послана в ЦК партии и, может быть, явилась одной из причин того, что Лысенко был развенчан вместе с Хрущевым. Однако надежды, что после октября 1964 года обвинительный акт увидит свет, не оправдались. Рукопись, представленная к публикации одним из толстых литературных журналов, была немедленно запрещена цензурой. Она пошла теперь из рук в руки, по накатанной дороге подпольной литературы, разделив судьбу сотен других документов, романов и стихов.

Я никогда не читал столь позорных и трагических документов, как те, что приведены в обвинительном акте против Лысенко. Книгу, конечно, здесь не перескажешь, но некоторое представление о ней я все-таки попытаюсь дать.

На протяжении трех с лишним десятилетий биологическая наука в стране была терроризована «школой» Трофима Лысенко. Участники этой «школы» объявили себя единственными представителями диалектического материализма в биологии, а затем, использовав имя русского селекционера-садовода Ивана Мичурина, назвали свое учение «мичуринской биологией». То, что они проповедывали, имело так же мало отношения к Мичурину, как к самой биологии. Это был наивный ламаркизм, приправленный совершенно бредовыми фантазиями.