Чтение онлайн

Я привел пример не с ученым, а с научным журналистом просто потому, что пример этот свежий и колоритный. Кроме того, я тоже научный журналист и хорошо понимаю беду моего коллеги. Сам я не прославлял Лысенко в своих статьях только потому, что до 1947 года не был популяризатором науки, а с 1947 по 1953 благополучно просидел в лагере. После смерти Сталина похвалы в адрес Лысенко стали уже не так обязательны. Но если бы в те годы я был на свободе, если бы занимался научной журналистикой, то, вероятно, и на моем счету появилось бы что-нибудь в том же роде.

Совершенно такая нее роковая ситуация окружала профессиональных ученых. Водораздел между честными и бесчестными было очень непросто провести в те времена. Разумеется, были совсем уж одиозные фигуры, так сказать, «ярко выраженные»: тот же Лысенко, Презент, Якушкин, Глущенко, Сотников, Столетов-младший в биологии, Блохинцев и Иваненко в физике, Митин, Константинов, Федосеев в философии, Самарин и Эльсберг в литературоведении и иже с ними. Были и отдельные героические фигуры – главным образом, ученые-гиганты, использовавшие свое высокое положение и относительную неуязвимость, чтобы не быть вовлеченными ни в какие подлости и иногда даже защитить жизнь ценных для науки людей. К таким относятся, например, академики Капица, Семенов, Энгельгардт. Были и «сумасшедшие» одиночки, клавшие голову на плаху во имя своей науки. Типичный пример такого благородного «сумасшествия» – чудом спасшийся профессор Иосиф Раппопорт.

Биохимик и генетик, профессор Раппопорт занимался изучением химических мутагенов – веществ, влияющих на аппарат наследственности. С точки зрения «мичуринских биологов» он был страшным еретиком, подлежал, как минимум, изгнанию с работы и исключению из партии. Но когда после «дискуссии» 1948 года партийная организация института, где он работал, стала разбирать его «ошибки», ход обсуждения был не так суров, как в отношении многих коллег Раппопорта. Причина была в том, что профессор всю войну провел на переднем крае фронта, проявил редкостный героизм, потерял глаз и заслужил все высшие военные награды, какие только возможны. Видимо, поэтому было решено дать ему возможность «раскаяться». Однако Раппопорт каяться не захотел. Тогда кто-то из присутствовавших на собрании, пораженный его «наивностью», сказал: «Товарищ Раппопорт, но ведь недавно сам товарищ Молотов в своем докладе указал на неправильность взглядов морганистов-менделистов». Раппопорт немедленно ответил: «Почему вы думаете, что товарищ Молотов разбирается в биологии лучше меня?»

Такого человека можно было уже смело считать покойником. Его тут же исключили из партии и испуганно разбежались. Арест был теперь, так сказать, делом техники.

Но Раппопорта не арестовали. Его взял под свое крыло академик Николай Семенов. Он зачислил Раппопорта в свой институт химической физики... лаборантом. Разумеется, в то время даже такой человек, как Семенов, не мог разрешить Раппопорту продолжать свои исследования химических мутагенов. «До поры до времени» профессор Раппопорт должен был переключиться на химическую физику, о которой до тех пор имел весьма смутные понятия.

Любопытно, что Раппопорт «переключился» со всей силой своих недюжинных способностей. Через несколько лет он стал специалистом в новой для него области и защитил диссертацию на звание кандидата наук. А потом, еще задолго до падения Лысенко, вернулся исподволь к своим мутагенам.

Еще любопытнее, что профессору Раппопорту сейчас хотят зажать рот, предотвратить его публичные разоблачения Лысенко. В самом начале, когда Лысенко только что пал, Раппопорту дали опубликовать статью о генетике в газете «Сельская жизнь». Но уже вскоре после этого я присутствовал на собрании секции научных журналистов Москвы, где обсуждались события в биологии. И специально проинструктированный председатель собрания, заместитель главного редактора журнала «Техника – молодежи» Виктор Пекелис, известный своей беспринципностью, попытался не выпустить профессора Раппопорта на трибуну. Это оказалось не таким простым делом: смелость Раппопорта вошла в поговорку, его героический ореол обеспечил поддержку всего зала за исключением горстки «правоверных». Он все-таки говорил, несмотря на протестующие выкрики председательствующего. И сошел с трибуны под шквал аплодисментов.

Но это я говорил о крайностях. Лысенко да Блохинцев с одной стороны, Семенов, Капица или Раппопорт с другой, – а что между ними?

И тут надо сказать, что 95 процентов всех остальных ученых так или иначе «общались с дьяволом». Одни меньше, другие больше. Одни писали статьи против «космополитов в науке», другие только молчали на собраниях, когда этих «космополитов» лишали ученых степеней, вышибали из партии, выставляли за двери институтов. Даже среди тех, кто подвергался гонениям, можно найти множество людей, совершавших сделки с совестью. Подавляющее большинство из них, например, каялось, «признавало ошибки», предавая тем самым свои научные взгляды и теории, иногда попутно предавая и коллег, чтобы выжить, выплыть самим.

Нельзя судить этих людей. Им можно лишь глубоко сочувствовать. Особенно сегодня, когда весь этот ад у них перед глазами. Когда один вспоминает, как выступал против соседа по лаборатории, и воображает, что этот сосед сейчас думает; когда другой встречает за обеденным столом человека, еще недавно громившего его как идеалиста, а ныне заискивающе улыбающегося; когда любой «мальчишка», молодой аспирант или научный сотрудник, отпускает презрительные или покровительственные фразы по поводу старшего поколения ученых, и ему нельзя ничего ответить, ибо он не поймет и не примет этих объяснений; когда юноша, пришедший в науку, узнает, что его шеф, профессор, писал сомнительные статьи или просто доносы всего десять лет назад... Вообразите-ка себя на минуту в такой обстановке, и вы поймете, как работается сегодня советскому ученому.

Но тут немедленно всплывает вопрос: если все так черно в русской науке, то чем объяснить ее успехи, пусть и не такие громадные, как твердит пропаганда, но все-таки успехи? Как случилось, например, что русские ученые первыми послали спутник в космос, первыми запустили человека на околоземную орбиту? Попробую ответить.

Все современные тепловые электростанции оборудованы так называемыми прямоточными котлами. Известно, что прямоточный котел – русское изобретение. О том, что его разработал в тридцатых годах нашего века инженер Леонид Рамзин, знает лишь узкий круг специалистов. Но почти никому не ведомо место рождения прямоточного котла. А место довольно интересное – специальная тюрьма № 4, Москва, шоссе Энтузиастов.

Именно в этом малоподходящем для творчества учреждении Леонид Васильевич Рамзин и его коллеги (такие же заключенные, как он сам) создали котел, означавший скачок вперед для всей мировой энергетики. Изобретение было исключительным, и Рамзину повезло: Сталин дал приказ выпустить его и наградить. Вскоре инженер, правда, умер – тюрьма, даже специальная, не удлиняет жизнь, – но все-таки он умер свободным и уважаемым, если можно о ком-нибудь в России говорить, что он свободен и уважаем.

А вот человек, носивший последние десять лет своей жизни громкий титул Главного конструктора космических кораблей, не был выпущен из спецтюрьмы за свои изобретения, хотя тоже создал немало ценного для страны в годы «изоляции» (так нежно именовали в те времена тюремное заключение). Да-да, я имею в виду уже упомянутого Сергея Павловича Королева. Выйти из спецтюрьмы помогла ему смерть Сталина.

В заключении работал долгое время видный авиаконструктор Андрей Туполев, под домашним арестом на даче творил академик Петр Капица. Правда, ни тот, ни другой не побывали в спецтюрьме. Совсем недавно, в 1965 году, академик Капица построил новый генератор токов сверхвысокой частоты и дал своему детищу название НИГОТРОН. Под этим именем генератор и фигурирует теперь в мировой научной литературе. И только немногие сотрудники академика знают, что в имени генератора заключена горькая ирония. Первая половина названия – НИ-ГО – суть начала двух слов «НИколина ГОра». А Николина Гора – это то место, где Петр Капица работал в своем «комфортабельном заключении» и где ему впервые пришла в голову идея будущего генератора, осуществленного много лет спустя.

Спецтюрьмы для ученых и крупных инженеров – одна из самых дьявольских идей Сталина. Мой друг, инженер, просидевший несколько лет, уже после войны, в спецтюрьме № 4 (той самой, где за десять лет до него работал Рамзин), рассказал мне несколько мрачных подробностей об этом заведении. Одиночные камеры узников спецтюрьмы хорошо отапливались, имели койки с матрацами и даже постельным бельем. Заключенных одевали в приличные костюмы синего шевиота и сорочки с галстуками. Каждое утро их выводили на совместную работу в лаборатории или конструкторские бюро, устроенные там же, при тюрьме. Во время работы можно было переговариваться исключительно на деловые темы – за этим следили охранники, одетые точно в такие же костюмы, как заключенные. Раз в два месяца давались свидания с родными, но не в здании спецтюрьмы, а в одной из «общих» тюрем Москвы – Таганской, куда узников специально возили в арестантских машинах. Строжайше запрещалось даже намекать родственникам, где ты отбываешь срок. Если кто-либо нарушал этот запрет, и наивные родственники приходили под стены спецтюрьмы наводить справки, им отвечали, что здесь никаких заключенных нет, а потом добавляли «нарушителям» восемь лет срока за разглашение государственной тайны.