Чтение онлайн

Разумеется, в этих условиях потребовался новый объект демонизации, каковым и были выбраны сербы. И чем отчаяннее они стремились напомнить о своих заслугах во Второй [787] мировой войне, тем более ожесточенному давлению и поношению со стороны Запада подвергались — как раз за то, что, верные алгоритму своего исторического поведения, снова могли встать на пути реализации планов атлантического союза, в который, в полном соответствии с рекомендациями адмирала Мэхена, удалось включить и Германию, наконец-то из соперницы англосаксонского мира превратившуюся в его союзницу.

Разумеется, такого рода пропагандистская работа лишь очень условно опирается на реальные факты. И в данном случае эта истина снова подтвердилась самым убедительным образом, о чем говорит прежде всего то, что начавшаяся именно с событий в Хорватии демонизация Белграда и лично Слободана Милошевича весьма мало соотносилась с реальным ходом событий. Очень многие сербы решительно утверждают, что как раз Белград и Милошевич, в конечном счете, бросили краинских сербов на произвол судьбы.

По словам Шешеля и полковника Милана Миливоевича, председателя Ассоциации ветеранов войны, «парамилитарные отряды» вначале действительно создавались по решению и при поддержке Милошевича, но затем оказались брошены на произвол судьбы. Причиной тому считают начавшиеся примерно в марте 1991 года — или даже еще раньше, в июле 1990 года тайные переговоры Милошевича и Туджмана о разделе Боснии и Герцеговины. Имели ли они место реально?

Начало нового века ознаменовалось решением правительства Хорватии о закрытии в архивах сроком не менее чем на 30 лет нескольких тысяч магнитофонных кассет с записями разговоров покойного президента Франьо Туджмана с различными политиками, в том числе и с Милошевичем. Решение это, принятое в канун запланированного визита в Загреб высоких представителей Гаагского трибунала, вызвало немало комментариев в прессе; вновь возникла версия раздела Боснии и Герцеговины по взаимной договоренности двух президентов. В подкрепление ее ссылаются на то, что среди частично опубликованных материалов есть и такие, которые подтверждают существование договоренностей Милошевича и Туджмана о взаимной поддержке в охране некоторых лиц, именуемых преступниками периода боснийской войны.

История этих переговоров изобилует детективными подробностями. И хотя до сих пор никто не доказал вполне достоверно их реальность, есть основания думать, что такие переговоры о разделе были — коль скоро, повторяю, они имели место, — одной из причин невнятных действий ЮНА, положение которой на территории Хорватии резко и стремительно ухудшалось. 22 июля 1991 года на заседании Президиума СФРЮ в расширенном составе было принято Заявление о неприменении силы для разрешения разгорающегося конфликта. Хорватия, однако, оговорила принятие Заявления безусловным возвращением ЮНА в гарнизоны, но и этого хорватскому руководству показалось мало. И на пресс-конференции Франьо Туджман сделал, можно прямо сказать, подстрекательское заявление: «Население должно быть готово, возможно, и к всеобщей войне за оборону Хорватии». Оно резко контрастировало со словами Милошевича: «Сербия не воюет», и этих слов до сих пор не могут простить ему многие краинские и боснийские сербы, считая, что именно они развязали руки хорватской стороне.

20 августа 1991 года хорватские отряды территориальной обороны блокировали два небольших гарнизона ЮНА в Вуковаре. В их действиях активное участие принимали военизированные группировки [788] Добросава Параги, которого даже западные журналисты именовали неонацистом и в отряды которого, по большей части, вливались прибывающие из-за рубежа усташи. 21 августа председатель кризисного штаба Восточной Славонии и Бараньи Владимир Шеке оповестил общественность, что югославская армия лишается снабжения электроэнергией, водой и продовольствием. Международное общественное мнение безмолвствовало, на что позже в беседе с итальянскими журналистами Ратко Младич, в 1991 году командующий 9 корпуса ЮНА в Книне, указал как на вопиющее проявление политики двойных стандартов. 25 августа казармы были блокированы и в Сплите, а 27 августа Белград обратился в Министерский Совет ЕС с просьбой повлиять на хорватские власти с тем, чтобы они прекратили террор против сербов. Просьба осталась без ответа.

В сложившейся ситуации сербам оставалось действовать самостоятельно, и 24 сентября 1991 года части ЮНА [789] через плодородную равнину, окружающую Вуковар, двинулись на город. Этот день и можно считать началом войны, хотя сама операция началась 3 сентября [790] . Она имела специфический характер: не было ни одного крупного сражения, однако в течение двух месяцев город обстреливался из сотен орудий различного калибра, с самолетов, а также с военных судов, бросивших якорь на Дунае. Гражданское население — и сербы, и хорваты — пряталось по подвалам.

И лишь после того, как город был разрушен, танки и пехота двинулись вперед, почти не встречая сопротивления: соотношение атакующих и обороняющихся было 30 или даже 50 к 1, в зависимости от направления атаки. Означало ли это, что Хорватия, так тщательно готовившаяся к войне и так хорошо вооружаемая, оказалась к ней не готова? Многие беженцы из Вуковара утверждали иное: по их словам, Туджман сознательно, в целях пропаганды, пожертвовал городом, в котором погибли 2300 человек и тысячи были ранены, и около 60 тысяч стали беженцами. Версия представляется слишком уж циничной и хитроумной, однако начавшаяся война предлагала и не такие загадки.

Еще более непонятным было поведение сербской стороны. Она немало проиграла в пропагандистском плане при осаде Вуковара — осаду нельзя не признать жестокой; более того — в начале октября ЮНА начала обстрел знаменитого Дубровника, города-памятника, охраняемого ЮНЕСКО и излюбленного места отдыха немецких туристов. Особой стратегической необходимости в этом не было, зато реакция западного общественного мнения была предсказуема и, хотя обстрел вовсе не имел массированного и регулярного характера*, не замедлила последовать. При этом, разумеется, был полностью проигнорирован тот, упоминавшийся даже в западной печати факт, что хорваты преднамеренно размещали снайперов на крепостных стенах, окружающих историческую часть города, чтобы провоцировать сербов на шокирующий мировую общественность обстрел именно этой части. Тем временем в Краине господствовал хорватский террор: Госпич [791] , Дарувар, Карловац, Вировитица, Сисак, Огулин — все эти точки на карте уже осенью 1991 года окрасились кровью сербов, и сотни тысяч их бежали от репрессий, воскрешавших самые страшные страницы Второй мировой войны. Но об этом западные СМИ молчали, тогда как антисербская истерия нарастала.

Тем более странными и непоследовательными выглядели действия руководства Югославии. Добыв победу под Вуковаром такой дорогой ценой [792] , оно уже 23 ноября согласилось с планом Сайруса Вэнса, уполномоченного представителя ООН. План Вэнса предусматривал вывод ЮНА из Хорватии, возвращение беженцев, создание полиции на мультиэтнической основе и разоружение краинских сербов. Три последних условия, в сложившейся ситуации, были абсолютно невыполнимы; что же до первого, то Белград приступил к его исполнению. Это вызвало крайне негативную реакцию краинских сербов, которую Милошевич проигнорировал. И хотя поставки оружия из Сербии в Краину через Боснию продолжались, в целом краинские сербы оказались предоставлены своей участи.

Мотивы такого решения сложны и до сих пор интерпретируются по-разному. Ясно, однако, что помимо нарастающего давления Запада и предполагаемых закулисных игр с Туджманом, немалую роль сыграли тяжелые процессы, развивавшиеся в югославской армии. Победа под Вуковаром, овладение полуостровом Превлака, господствующим над стратегически важной Которской бухтой, — все это был фасад, за которым царили хаос, внутренние распри и, что самое печальное и самое непривычное для сербов, отсутствие высокого боевого духа. Сколь бы ни было неприятно говорить об этом, но истину отрицать невозможно, особенно когда речь идет о вещах, во всеуслышание и с большим прискорбием уже признанных самими югославскими военными и политиками высокого ранга.

Увы, сербские [793] сербы не хотели воевать. Борис Йович, председатель Президиума Югославии, в дни начала войны констатировал: «Ключевым условием и для ведения мирных переговоров и для ведения войны — этих двух параллельных процессов — является исполнение в стране воинской повинности. Мы хотели для начала призвать около пяти тысяч. Но ответ был ужасающим: призыв оказался выполненным на двадцать пять процентов. Мучительно говорить об этом…»

Резко увеличилась эмиграция молодежи [794] с целью избежать призыва, практиковались и другие, самые причудливые формы уклонения, притом даже и среди краинской и боснийской сербской молодежи. Разумеется, это не ускользнуло от пристального взора «богов войны», оценивавших возможный потенциал югославского сопротивления. И, после согласия Милошевича на вывод ЮНА из Хорватии и размещение здесь «голубых касок», он был сочтен достаточно слабым для того, чтобы начать форсированную подготовку к признанию Словении, Хорватии, а затем БиГ и Македонии, то есть к закреплению фактического расчленения СФРЮ де-юре. Дипломатическая активность на этом направлении достигает температуры кипения, и при этом интересы сербов игнорируются уже самым грубым и откровенным образом.