Чтение онлайн

К сумеркам Ванятка стоял рядом с отцом у штурвала. Лицо его покраснело от ветра, глаза слезились, но он стоял твердо, по-отцовски и так же, как кормщик, щурил зеленые глаза...

– А царевича ты не робей!
– тихонько говорил Рябов сыну.
– Он, небось, наверх и не выйдет, на море и не взглянет. Укачался Алеха. А как стишает ты иди к солдатам в трюм, они не обидят.

– Ужин-то давать станут?
– осведомился Ванятка.

– Должно, дадут!

– То-то, что дадут. Мне вот брюхо подвело.

Ужинали отец с сыном из одной миски - хлебали щи, заедали сухарем. Рядом стоял боцман Семисадов, удивлялся:

– Справный едок твой-то парень. Ежели приметам верить - долго жить на море станет. Я в его годы тоже не дурак был хлебца покушать, да куда мне до него, твоего сынка...

Дружно - не грузно, а один и у

каши загинет.

Пословица

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1. В СОЛОВЕЦКОЙ ОБИТЕЛИ

10 августа флот стал на якоря у Заяцкого острова. Петр с сыном Алексеем, с графом Головиным, с Меншиковым и командирами полков съехали молиться в обитель, над которой неумолчно гудел колокольный звон в честь царева прибытия, а Иевлеву и Апраксину велено было выйти в море и, разделив корабли на две эскадры, повести длительное потешное сражение. Корабли делили конаньем - жеребием, приговаривая и перехватывая рукою палку:

– Перводан, другодан, на колодце угадан, пятьсот - судья, пономарь лодья, Катерине - кочка, сломанная ножка, прела горела, за море летела, в церкви стала, кум да кума, по кубышке дыра, на стене ворон, жил сокол колокол: корабль мне, корабль тебе, кому корабль? Мой верх!

Свитские бояре, кудахча от страха, еще рассаживались в шлюпки - идти к берегу, а на судах обеих эскадр уже начиналась та напряженная деятельность, которая всегда предшествует крупным маневрам или сражению. Корабли Сильвестра Петровича подняли синие кормовые флаги, эскадра Апраксина белые. Иевлев в контрадмиральском мундире, при шпаге, в треуголке медленно прохаживался по шканцам, Апраксин оглядывал со своего флагманского корабля хмурые берега островов, суету на судах синего флота, таинственно улыбался и вздыхал: с Иевлевым даже в шутку сражаться было нелегко.

После всенощной баталия началась.

Пушечная раскатистая пальба всю ночь беспокоила обитель, мешала спать, будоражила монахов. Братия из бывших воинских людей - отец оружейник, отец пороховщик, отец пушечник далеко за полночь торчали на монастырской стене, переругивались друг с другом, бились об заклад, кто победит - синие или белые. Монастырские копейщики лаяли друг друга непотребными голосами, игумен разогнал их по кельям посохом, приговаривая:

– Ишь, воины клятые, ишь, развоевались!

Утром с башни монастыря Петр в трубу оглядывал маневры кораблей и радовался хитростям обоих адмиралов. Море ярко сверкало под солнцем, корабли двигались величественно, словно лебеди, красиво серебрились круглые дымки пушечных выстрелов, ветер развевал огромные полотнища трехцветных флагов, - синие и белые флоты на мачтах все-таки несли русские флаги.

– Что ж, нынче и не совестно на Балтике показаться!
– неторопливо произнес Федор Алексеевич.
– Как надо обстроились...

– Вздоры городишь, - оборвал Петр.
– Мало еще, ох, мало...

– Строят больно, мин гер, не торопясь, не утруждаючи себя, пожаловался Меншиков.
– Истинно говорю, чешутся, а дела не видать быстрого...

Петр повернулся к Александру Даниловичу, сказал с бешенством:

– Ты больно хорошо! Для чего, собачий сын, и ныне монастырь обобрал? Что тебе монаси спать не дают? Всего тебе, дьяволу, мало! Сколь сил кладу, дабы сих монасей работать заставить, а ты им безделье сулишь и за то посулы с них тянешь! Черт жадный, я тебе золото твое в утробу ненасытную вгоню!

Размахнувшись, он ударил Меншикова подзорной трубой по голове с такою силой, что из оправы выскочило одно стекло и, подпрыгивая, покатилось по камням башни. Александр Данилович наклонился, поднял стекло, проворчал:

– Возьми, мин гер Питер. Потеряешь - опять я бит буду!

И пожаловался Головину:

– Во всяком деле моя вина, а что доброе делаю - того никому не видно...

– То-то бедолага!
– сердито усмехнулся Петр и стал опять смотреть на далекие корабли.

Весь день он провел на башне, только ко всенощной сходил в собор и, растолкав монахов на левом клиросе, запел с ними низким, густым басом. Здесь было холодно и сыро, Петр Алексеевич поеживался, потом вдруг стянул с головы графа Головина парик, напялил на свои кудри и опять стал выводить низкую ноту, смешно открывая рот. А плешивый Головин косился на царя и оглаживал руками стынущую лысину. В монастырской трапезной вместе с монахами Петр со свитою поужинал рыбными щами и вновь отправился на башню, томясь в ожидании вестей. Ночью он спал беспокойно, часто вскакивал, садился на подоконник, жадно вдыхал морской воздух, спрашивал:

– Данилыч, спишь?

Тот, подымая голову от кожаной дорожной подушки, дерзко огрызался:

– Хоть бы очи дал сомкнуть, мин гер, ей-ей ум за разум у меня заходит от сей жизни. Днем колотишь, ночью спать не велишь...

– Ну, спи, спи!
– виновато басил Петр.

И шел в соседнюю келью - говорить с Головиным. Тот не спал - сидел в длинной шелковой рубашке с ногами на лавке, расчесывал голую жирную грудь, удивлялся:

– Не спишь, государь? А надо бы! Ты, государь-надежа, молодешенек, тебе сон наипервеющее дело. Давеча поглядел на тебя - глаза красные, сам весь томишься. Беречься надобно...

Петр вздыхал по-детски:

– Нету сна, Алексеич! Нету!

– А ты тараканов считай, - советовал, уютно позевывая, Головин.
– Один таракан да два таракана - три таракана. Три таракана - да к ним един таракан - четыре. Четыре да еще таракан - вот тебе и пяток. С сим и заснешь. Я в твои-то годы никак до дюжины не доживал...

Царь вдруг рассердился:

– Спать все горазды. Выдумали дьяволы ленивые: едут в тележке в дальний путь - не спят. А на место приехал - и повалился. Так всю Россию некий полномочный господин и проспит. Ныне велю: спать в пути, а как куда доехал - исправляй дела...

– По нашим-то дорогам не больно поспишь...

– А ты не робей!
– жестко сказал Петр.
– Ремнями пристегнись к возку, чтобы не вывалиться, и тараканов своих считай. Дела, Алексеич, больно много у нас, а спим - будто все переделали...

Он говорил сердито и видел, что Головин в сумерках улыбается, но не с насмешкою, а с грустью и с какою-то странной, несвойственной ему умиленностью.

– Что смешного-то?
– резко спросил Петр.

– Смешного?
– удивился Федор Алексеевич.
– Что ты, государь. Я вот слушаю тебя и думаю - трудно тебе, а? Трудно эдак ночи-то жить. Ночи, ведь они длинные, ох, длинные...

Так миновало еще четыре дня. На пятый в келью, которую занимал Петр, вошел высокий, решительного вида, распухший от комариных укусов офицер и, поклонившись, вынул из-за обшлага бумагу. Рукою Щепотева были написаны всего два слова: "Идти возможно".

Петр, счастливо глядя на офицера, велел подать ему кружку двойной водки - сиречь крепыша. Офицер стоял прямо, развернув широкие плечи, взор его светился яростным обожанием.

– Сей крепыш пить тебе за успех некоторого известного нам дела, твердым молодым голосом произнес Петр, - и пить до дна...