Чтение онлайн

– Карбас - на воду!
– отрывисто приказал Пустовойтов.

Таможенники спустили карбас, вышли наперерез лодье, которая ловко и уверенно входила в устье, ведомая рукою опытного кормщика.

– Хорошо идет!
– сказал Егорша, залюбовавшись.
– Красиво! И парусов не сбросили нисколько... А ну, стрельни еще - может, не слышали?

Капрал с опаскою пальнул еще раз. С вышки было видно, как мореходы на лодье спускают паруса - теперь поняли, что велено остановиться. Таможенный карбас зашел лодье с кормы, несколько солдат забрались на судно, которое теперь сидело на воде высоко, словно лодье стало легче. Потом с носа мореходы сбросили канат, карбас под веслами повел лодью к таможенному причалу. Драгуны не выходили, спали, Мехоношин гулял в деревеньке - там завелся у него амур. "Без них спокойнее!
– подумал Егорша.
– А то сразу волоки на съезжую".

Пустовойтов, насвистывая, спустился вниз, обдернул мундир, поправил на боку палаш и начальническим шагом пошел встречать лихих людей, что вторые сутки крейсируют вблизи берегов и с наглостью собрались проскочить мимо шанцев, будто и не ведают государева указа.

– Что за народишко?
– спросил он у таможенного писаря, первым соскочившего с карбаса на землю и поспешающего за бумагой и перьями писать опросной лист.

– А рыбари здешние, морские старатели, зверовые добытчики, скороговоркой ответил писарь.
– На Груманте, что ли, зимовали. Говорят, будто их в городе в Архангельском каждая собака знает, да, небось, брешут. Один немощный лежит, помирать собрался...

– Вот дадут им на съезжей Грумант!
– сказал Егорша всердцах. Грумант! Не велено, а они, вишь...

И замер с открытым ртом, не договорив. На лодье во весь рост стоял чернобородый, худой Тимофей Кислов, два года назад пропавший в море. Стоял и как ни в чем не бывало переругивался сиплым голосом с таможенными солдатами, которые уговаривали его сойти на берег, чтобы ответить писарю на казенные вопросы.

– Да на кой мне шут вопросы твои!
– говорил Кислов.
– Я, может, бани русской длинные года не видел, я, может, одним снегом в кои веки умывался, а он - вопросы! Какие такие шанцы могут быть для своего человека? Что я, немец, что ли, чтобы мне таможенную роспись писать...

– Тимофей Никитич!
– крикнул Егорша.
– Ужели живым возвернулся?!

– А нет, мертвым!
– с досадой сказал кормщик.
– Ты, что ли, Егор, тут за старшего? Чего нас держат? Мало мы горя нахлебались? К дому пришли, так и тут не слава богу?

Егорша, робея, шагнул вперед, поднялся по сходням, еще не веря себе, спросил:

– Кислов? И впрямь... ну и ну!

– Ки-и-ислов!
– передразнил кормщик.
– Эко диво отыскал! Что Кислов, когда и сам Иван Савватеевич здесь! Что Кислова два года, когда Рябов со товарищи не два, а почитай, четыре отзвонили...

И, нагнувшись к люку, Кислов зычно крикнул:

– Иван Савватеевич, жить выходи!

Егор охнул, сунулся было к люку, но там заскрипели ступени, и тотчас же из каюты появился Рябов - совершенно такой же, каким был четыре года назад. Позевывая и потягиваясь могучими плечами, он зорко огляделся и произнес врастяжечку, неторопливо, знакомым с детства голосом:

– Ишь ты! Выходит, и верно - дома!

Выбравшись на палубу, он сказал Егорше, будто вчера только виделись:

– Вон каков? В мундире! Ну, здравствуй, Егорище...

Тот смотрел, застыв на месте: истинно с того света вернулся человек, а по виду ничего особенного и не было, кормщик как кормщик, разве вот чуть поседела голова, да тверже сделался взгляд...

– Семейство-то мое как?

– Семейство?
– переспросил Егорша глупым голосом.

– Семейство. По-здорову ли Таисья Антиповна да сын мой?

– По-здорову, по-здорову!
– словно очнувшись, быстро и счастливо заговорил Егорша.
– И сиротка твой здоров, и Таисья Антиповна - вдова неутешная...

Зеленые глаза кормщика весело блеснули:

– Голова садовая! Какая же она вдова при живом-то муже? И Ванятка, небось, не сирота, коль я пред тобою жив...

И не торопясь, не оглядываясь на Егоршу, спустился на берег. За ним пошли Кислов, хроменький Митенька Борисов, отрастивший бороденку, другие промышленники и мореходы. На берегу Рябов встал на колени и истово приложился губами к черной сырой земле. Уже взошло солнце и теплым светом заливало зеленый росистый луг возле шанцев, караульную вышку, ели, таможенных солдат, заштилевшее море и опустившихся на колени корабельщиков. Замерев, почти не дыша, стояли таможенные солдаты с драгунами, смотрели, как здороваются с родной двинской землею морского дела старатели, как быстрые стыдливые слезы текут по их потемневшим обветренным лицам, как вынесли недужного, всего опухшего от цынги, и как он со стоном припал всем лицом к мокрой яркой траве...

Первым поднялся Рябов, хлопнул Егоршу по плечу, сказал:

– Длинен вырос!

– Дядечка!
– произнес Егорша, не помня себя от радости.
– А мы уж и не чаяли...

– Ничего, живой!..
– усмехнулся Рябов.
– Многих схоронил, а все живой. Не берет меня море. Веди, брат, кашей угощай да говори, чего у вас слыхать. Меня-то в поминанье записали?

– Записали!

– Слышь, Митрий!
– позвал Рябов.
– Меня в поминанье записали, оттого, небось, и жив. Боговы шуточки...

Митенька подошел ближе, насупился:

– Все-то вы суесловите, дядечка! Разве бог шутит? Грех и думать так. Вот он нас к земле родимой привел!..

– Ты отмолишь, молельщик!

Егорша побежал хлопотать - варить мореходам кашу, таможенные солдаты разжились водочкой, Тимофей Кислов им рассказывал:

– Прихожу в губу - на Грумант, а они там. Что ты скажешь? Бородищи вот отрастили, избу добрую выстроили, медвежатины запасено, рыбы, оленины... На всем побережье сами хозяйствуют - словно вотчина боярская. И Иван Савватеич, конечно, старшой. Да, так, значит, живут ничего. Ну кресты, конечное дело, крестов много - могилки: беда там у них случилась, то враз и не рассказать. А нашу лодью льды заковали, не выйти никак, не пробиться из губы...

Митенька в это же время негромко говорил Рябову:

– Местность не вспоминаете, дядечка? Вон и караулка еще стоит, почернела вся. Вы тогда с Таисьей Антиповной в караулочке заместо избы проживали, а я к вам сюда бывало хаживал, еству носил, песни мы тут пели, вона на песке. Не вспоминаете?

Рябов дернул Митрия за жидкую бороденку, усмехнулся:

– Тоже! И мы нынче с бородою! Богат, что ли, стал? Давеча у норвегов говорили: на Руси, дескать, за бороды деньги берут...

Егорша кивнул:

– Берут, дядечка! То - правда.

– А будто война у нас - тоже правда?

Пустовойтов рассказал, что воюет нынче Русь со шведом, была превеликая баталия под Нарвою, та баталия кончилась весьма печально: шведы одержали викторию.

– Баталия, виктория!
– с досадой сказал Рябов.
– Набрались слов и шумят без толку. Ты понятно говори: кто верх-то одержал?

– Шведы.

– Что ж так?

– Сила их была, дядечка. Ну, и офицеры, конечно, иноземцы им передались.