Чтение онлайн

– Оно так!
– кивнул Иевлев.
– Трус он отменный...

Инженер рассказал еще, что заслуги Прозоровского на Азове, как он там имал бунтовщиков, не забыты, и только поэтому капитан-командор и кормщик еще не отпущены. Бывший князь-воевода считается заслуженным вельможею и верным царевым слугою - от того вся и задержка. Но все идет к лучшему: недавно, сими днями, Марью Никитишну посетил полковник Вильгельм Нобл - с превеликим почтением сообщил ей, что к весне ждут к Архангельску некую персону и персона та прибудет непременно. Сия персона и решит судьбу Прозоровского, а с ним и узников, ибо по отдельности тут думать не о чем.

Помолчали. Сильвестр Петрович задумчиво приминал пальцем табак в трубке. Рябов поднялся, взял у него костыль, стал прилаживать свою палку.

– Весна, поди, на дворе-то?
– спросил Иевлев.

– Да, уже тепло!
– ответил Резен.
– Ну что ж, капитан-командор, давай лечить тебя буду...

Он посмотрел Иевлеву ногу, покачал головой, сделал перевязку. Опять заговорили о крепости, о кораблях, о флоте. Инженер рассказал, что есть слух, будто шведы не оставили своей затеи пожечь Архангельск и сбираются сюда опять, что крепость велено всю одеть камнем, поставить еще батареи, что в город идут еще войска.

Ушел Резен поздно, и после его ухода Сильвестр Петрович совсем загрустил. Кормщик обладил костыль, сам его опробовал - ловок ли, прошелся по каморе, хромая, из угла в угол, сказал весело:

– Хорош костыль, с таким и воеводе не зазорно ходить. Ну-кось, Сильвестр Петрович, спробуй...

Иевлев прошелся с костылем, Рябов похвалил:

– Ей-ей, выходка у тебя нынче другая!

Утром, когда дед-ключарь топил печку в каморе, Иевлев вдруг спросил:

– Я нынче ночью, Иван Савватеевич, вот что подумал: откуда вы на Груманте дровишками запасались? Вон сколько там прожили, и на холод ты не жаловался. Ужели столько лесу водой пригнало?

– Зачем лесу, - сказал Рябов.
– Мы камнем топили.

– Каким таким камнем?

– Митрий покойник отыскал. Ручей там вымерз, он его ковырял чего-то и однажды принес камень: черный, на глаз вроде слюды. Думали, может, тот камень - железный, может из него руда пойдет? А нам железо вот как надобно было. Положили в печь - вытапливать, а он возьми и сам займись. Да таково жарко!

Иевлев приподнялся на локте, спросил:

– И много там камня такого?

– Много. Митрий по ручьям ходил с клюшечкой, все бывало постукивал. После на шкуре иглой вышил - вроде бы чертеж камню.

– Где же шкура сия?

– А бог ее знает, Сильвестр Петрович...

Опять ели салату, запивая ее хвойным настоем, еще говорили о Груманте, как ловится в тамошних озерах рыба-голец, какие там растут березы да ивы...

– Ох, махонькие!
– рассказывал Рябов.
– Поларшина, не более. А на ветру ляжешь летом рядом с березкой с такой - шумит, ей-богу шумит. Как всамделишная. Ну, оно дело такое, лучше не слушать. Сразу тоска разберет... Птиц - тоже силища. Как свой базар соберут, прибоя не слыхать. И тебе гагары, и тебе чистики, и тебе кайры. Кроткий народишко-то птичий, незлобивый. Такая уймища сберется - гнезда негде свить; они, бедняги, и несутся прямо на камни, бездомные... И до чего ж лихо летают - гагары-то: крылья сложит, да как нырнет головой вперед, в море! И вынырнула и распустилась, словно цвет в поле. Распустится - и качается на волне...

Он весело рассмеялся, вспоминая жизнь "птичьего народа", сел на корточки перед устьем топящейся печки, с аппетитом затянулся трубочным дымом.

4. СИНТАЗИС И ПРОСУДИА

Как-то Иевлев осторожно, с мягкостью в голосе, спросил:

– Иван Савватеевич, а ты грамоте-то знаешь?

Рябов ответил не сразу:

– А на кой она мне надобна?

Сильвестр Петрович промолчал, но поближе к вечеру, когда ключарь принес заправленную светильню, заговорил решительно:

– Вот чего, друг милый: я тебя во многом слушаюсь, и ты мне здесь вроде бы за старшего. То - истинно. В едином же послушайся ты меня...

Рябов бросил вырезать ножиком ложку, с удивлением посмотрел на Иевлева:

– Об чем ты, Сильвестр Петрович?

– Отгадай.

Кормщик подумал, хитро прищурился, спросил:

– Об грамоте об своей. Мудрено, пожалуй?

– Вздор!
– сказал Иевлев твердо.
– Чем так сидеть, давай, брат, учиться...

Рябов пожал плечами, огладил отросшую в тюрьме бороду, засмеялся, что-де бородатому невместно грамоту учить. Нашлась книжица, Сильвестр Петрович велел развести сажи с водой. Ключарь принес сверху несколько гусиных перьев. Рябов, сидя у печки, старательно взбалтывал в склянице будущие чернила.

Сели рядом. Сильвестр Петрович с тонкой улыбкой взглянул на вспотевшего своего ученика. Тот мягко улыбнулся в ответ.

В светильне потрескивал жир, от печки тянуло теплом, со стены в углу медленно, каплями скатывалась вода. В сенях переговаривались караульщики.

Тихими стопами шла весенняя ночь.

Рябов, посапывая, словно от непомерной тяжести труда, мелко вырисовывал буквы. Большие руки его не справлялись с листком бумаги, она мялась, рвалась, разведенная сажа часто заливала написанное. Кормщик ругался шепотом, по-морскому, как в шторм.

– Ладно на сегодня!
– сказал Сильвестр Петрович.

Кормщик выписал еще буковку, поднялся, залпом выпил корец воды. Через несколько дней он знал уже много букв, справляться с делом стало легче перо он не стискивал в пальцах, разведенную сажу не проливал, воды пил меньше...

– Нынче будет у нас грамматика!
– произнес Сильвестр Петрович и спросил: - Что есть грамматика?

Рябов смотрел не моргая, с удивлением.

– Грамматика есть известное художество благое, и глаголати и писати обучающее. Каковы есть части грамматики? Насти грамматики есть...

Сильвестр Петрович поднял палец:

– Повторяй: орфографиа.

– Орфографиа!
– с трудом повторил кормщик.

– Этимологиа.

– Этимологиа...

– Синтазис.

– Синтазис...

– Просудиа.

Кормщик молчал, глаза его смеялись.

– Ну!
– сказал Иевлев.
– Что ж ты? Просудиа...

– А ну ее к шутам, - сказал Рябов, - просудию. Чего мне с ней делать-то?

Опять писали буквы, слова; наконец кормщик нарисовал свое имя - Иван Рябов. Иевлев велел прочесть. Рябов прочитал и удивился.

– Просудиа!
– ворчал он, вырисовывая буковки.
– Оно тебе не просудиа. Который князь али боярин, тому и просудиа сгодится, а нам и без нее тошно. Рябов Иван - то добро, а просудиа нам, Сильвестр Петрович, ни к чему...

Иевлев не спорил. Дойдет дело и до просудии, и до последующих глаголов, и до залогов. До всего со временем.

В эту ночь Сильвестр Петрович долго не спал - думал: флот, моряки, штурманы, шхиперы... Как обучить их непонятным этим просудиам? Почему не по-русски, не просто рассказано то, что надобно знать тысячам людей?