Чтение онлайн

У нас в ту пору позировала для портрета черноволосая студентка из консерватории. Я хотел, используя технологию старых мастеров, вначале уделить внимание только форме, делая темперой так называемую гризайль, как учили старые мастера в Эрмитаже. А. Д. Зайцев не одобрял моих стремлений использовать уроки Ренессанса: "Не выкобенивайся, пиши все а ля прима, без всяких подготовок и "подкладок"! Все равно Рембрандта не переплюнешь. Бери прямо краски с дощечки на холст, не мудрствуй лукаво".

Вытащив руку из кармана пиджака, грозно предупредил: "Вот приедет Иогансон, он тебе даст по башке за твои кривлянья". Его кулак словно стукнул по воздуху. И он продолжал в тишине притихшей мастерской: "Тебе же поставили тройку на обходе за увлечение Врубелем; перед тобой натура, передавай ее без дураков, в упор, а ля прима".

Вспомнив эти слова Заицева, высказанные накануне приезда мэтра, мои товарищи с интересом смотрели из-за мольбертов на Иогансона, подошедшего к моей темперной гризайли. Через очки он внимательно посмотрел на мою начатую работу и вдруг неожиданно обернулся к застывшему и, как всегда, держащему руку в кармане Зайцеву: "Саша, ты ему не мешай - я понимаю, чего он хочет. Он молодец". И, обращаясь ко мне, деловито спросил: "Ты темперой, что ли, подготовку делаешь?" "Темперой", робко ответил я, внимательно следя за сузившимися глазами Зайцева. "Венецианцы любили делать подготовку темперой", ни к кому не обращаясь, сказал Борис Владимирович. И тут же бросил почтительному ассистенту: "Его работа "Последний автобус", - он домиком сложенных ладоней показал на меня, - говорит о его романтизме, стремлении увидеть в буднях их внутренний смысл. Пускай ищет, не грызите его".

Этот портрет девушки, к слову сказать, сохранился у меня и по сей день. Он был несколько раз напечатан в монографиях, посвященных моему творчеству. Завершая анализ моего скромного холста, профессор Иогансон заключил: "Конечно, мой учитель - Костя Коровин не так писал. "Смотри на натуру глазом быка", говаривал он нам. Это значит - передать красоту отношений, взяв их точностью реалистического видения! Ну, а венецианцев изучать надо, здесь нет ничего плохого".

Я стоял близко от своего учителя и рассматривал его лицо: лысеющая голова, прилизанные волосы, делающие его покатый лоб большим, очень нервный рот с тонкими губами. Мне иногда казалось, что он похож на усталого клоуна из персонажей Вертинского. Лицо его напоминало маску, которую он должен смыть, как грим после спектакля. Очень непростое лицо. О чем он думает на самом деле? Он никого не пускал в свою душу.

Мой друг, работавший с ним в "творческой бригаде. по созданию картин, рассказывал, как они трудились над огромным полотном "Ленин на сьезде комсомола". Эта картина должна быть известна читателям, потому что висела в Большом Кремлевском дворце и всего несколько лет назад была снята. Иогансон лично трудился над образом Ленина - стоя на лесенке, с засученными рукавами клетчатой серой рубашки.

Образы Ленина у многих ленинградских художников чем-то напоминали друг друга. Говорили, что это происходит потому, что все они были написаны с одного и того же натурщика, удивительно похожего на Ленина. Да и ходил он одетый, как Ленин, от кепки до ботинок с загнутыми вверх носами. Плату он брал во много раз большую, чем другие натурщики, понимая свою значимость для создателей историко-революционных полотен. Я его однажды увидел в академическом коридоре, когда он шел твердой ленинской походкой. Сходство поразительное - даже красный бант на отвороте пальто с бархатным воротничком! И вот он, открыв дверь творческой мастерской Иогансона, увидел мэтра с палитрой в руках, быстро уловил позу Ленина, над которой трудился Иогансон, принял ее и громогласно спросил: "Вам Ленин нужен?" Спустившись с лесенки, вице-президент Академии, пристально разглядывая застывшего в позе Ленина, зычно рявкнул: "Мне такого Ленина не нужно, пошел отсюда к едреной матери. Закрой, подлюга, дверь с обратной стороны".

Другие очевидцы этои сцены рассказали мне, с какой поспешностью это проделал незаменимый для многих ленинградских художников "Ленин".

Иогансона все боялись... И потому, возвращаясь к моему рассказу о просмотре им наших работ, продолжу: услышав похвалу и одобрение моего желания приблизиться к технике старых мастеров, я, набравшись смелости, выпалил: "Борис Владимирович, мы все мечтали бы сходить с Вами в Эрмитаж".

Иогансон на минуту задумался, и я успел заметить лишь пробор побагровевшего Зайцева, который тихо вздохнул: "Ну и ну".

Борис Владимирович вдруг очень просто ответил: "Ну что ж, айда, давайте сходим. Я, кстати, давно не был в Эрмитаже". Обращаясь к Зайцеву, спросил: "Ну что, завтра в два часа дня?" "Я не могу, - буркнул тос.
– У меня в два совет". Иогансон, как старый Пьеро, иронически улыбнулся: "Ну вот и сиди на своем совете, а мы одни сходим".

Итак, на следующий день мы встретились у служебного входа Эрмитажа. Пришел и Зайцев. Все пришли как на праздник. Проходя по залу Рембрандта, Иогансон остановился перед "Блудным сыном": "Вот моя любимая картина". Словно с его лица сняли знакомую нам неприступную маску Пьеро, исполненную, я бы сказал, амбициозного пафоса, сознания значимости своей личности с истерически жестокой надменной складкой рта. Это было лицо истинного художника.

Помню, была тревожная петербургская весна. За окнами Эрмитажа по синей Неве плыл и крошился весенний лед Ладоги. Иогансон, словно спохватившись, сказал, подведя нас к "Апостолам Петру и Павлу" Эль Греко: "Я вам лекций не намерен читать, я лишь показываю, что я люблю и что на меня производит особое, неизгладимое впечатление". И неожиданно для меня изрек: "После Эль Греко не плохо бы посмотреть Сезанна с его густой живописью".

"Ну и ну, - на этот раз совсем как Зайцев удивился я, - при чем тут Эль Греко и Сезанн?" Я не любил, не люблю и никогда не буду любить Сезанна, с которого начинаются все монографии о "современном" искусстве. грубый материализм, дилетантство формы и это пресловутое: все в мире можно разделить на куб, конус и шар. Здесь рукой подать до Карла Маркса - материалиста и сатаниста, разбившего человечество, подобно тому, как Сезанн природу, на вымышленных пролетариев и буржуев. Сезанн открыл пути к кубизму и сменившему его авангардизму.

Я на всю жизнь запомнил и остался благодарен моему учителю, что он открыл для меня значение великой картины Креспи "Смерть Иосифа". Какая великолепная композиция, какие поэтические рифмы тона и цвета, как скорбно лицо умирающего Иосифа! И сейчас, когда я пишу эти сгроки, словно стою в Эрмитаже перед этой гигантской картиной и глаз не могу оторвать от дивной певучести ее композиции. Как мало мы знаем о Креспи, дивный голос которого звучал в хоре великих художников позднего Ренессанса и последующих бурных столетий великой духовности Европы!

Моя первая выставка, изменившая мою жизнь

Итак, моя первая выставка состоялась в начале февраля 1957 года благодаря тому, что в 1956 году я стал обладателем Гран-при Всемирной выставки молодежи и студентов в Праге. Я храню благодарную память о тех людях, которые тогда поверили в меня и поддержали никому не ведомого ленинградского студента института имени Репина. До отъезда в Москву я почтительно зашел к нашему ректору, чтобы испросить разрешения на открытие, выставки сроком в две недели в Центральном доме работников искусств в Москве. Виктор Михайлович с некоторой брезгливостью ответил: "Вс-с-туденче-ские к-каникулы с-с-студент м-м-может делать, что х-х-х-очет". Он импозантно сидел в кресле, как всегда с гладко зачесанными назад седеющими волосами, глаза маленькие, расстояние от носа до верхней губы - большое.. Лицо его задергалось конвульсией, свойственной многим заикам: "На - на-надеюсь, вы будете в-в-выставлять не у-учеб-ные р-работы? Если да, то на это н-нужно особое ра-ра-разрешение ученого совета". Я ответил ректору, что это работы домашние и не имеют никакого отношения к учебным программам. Орешников отмахнулся: "Т - т-тогда вы мо-можете их в-вы-ставлять б-без нашего р-разрешения, как м-молодой ху-ху-художник. Тем более в с-с-сво-бодное от учебы в-в-время". Аудиенция длилась несколько минут, и я, зная его нерасположенность к беседам со студентами, поспешил ретироваться, поблагодарив за внимание.

* * *

Мои восемьдеят работ - живопись и графика - наконец были развешены в большом зале ЦДРИ и прилегающем к нему корридоре. Помню, идущий в ресторан Дома знаменитый актер, заглянув в зал, бегло осмотрев висящие работы, выдохнул: "Ого, а как фамилия художника?". "Илья Глазунов", - ответила моя жена Нина. "Родственник композитора Глазунова?" - продолжал допрос актер, словно сошедший с экрана кино. "Нет, однофамилец", - хором сказали мы. Разглядывая образы Достоевского, он продолжил: "Силища! А художник-то помер или живой?" "Пока живой", - ответил я первому посетителю моей выставки.

Директор ЦДРИ Борис Михаилович Филиппов, небольшого росточка, с седой копной волос, заходил со своим неизменным другом, голова которого была выбрита, как у Юла Бриннера, - Михаилом Минаевичем Шапиро. Они о чем-то шептались, глядя на мою работу, на которой был изображен "черный ворон", съезжающий в сторону "большого дома" на Литейном проспекте, по зелено-утреннему небу неслись рвано-косматые облака, прищемленная дверью "воронка", женская юбка алела, как сгусток крови. "Ильюша, - обратился ко мне Борис Михаилович, - может быть, эту картину снимешь. Ежу ясно, что это З7-й год...
– И потом добавил: - И так много трагедии - Достоевский, блокада, будни города". Глаза у моих благодетелей выражали настойчивость, в которой сквозила опасливость. "Но официально, - сказала Нина, - можно сказать, что это о молодогвардейцах: тяжкие годы немецкой оккупации". Борис Михаилович усмехнулся и не в первый раз сказал: "Партбилет у меня один, а дураков нет! Наверняка скажут, что "Русский Икар", как ты его называешь, - это икона, а у "Поэта в тюрьме", Фучика, связаны руки... Неважно,. что рядом висит свидетельство о получении тобою Гран-при".