Чтение онлайн

Для начала я, робея, взял маленький холстик 40хЗО и приступил к работе. Меня давно волновала тема пришествия весны в большой современный город. Огромные глухие стены домов с одним по - тюремному маленьким окошечком, выходящим на задворки. Тоненькие, чахлые деревца с зелеными огоньками нежной листвы отмечают приход весны. Лужи, словно куски битых зеркал, отражают голубое летнее небо, и главное - человек снова празднует, снова постигает бесконечную тайну возрождения жизни после долгой холодной зимы. Кто из нас не видел старых людей, подолгу сидящих на скамейках в маленьких ленинградских сквериках. Весеннее солнце пробуждает в них воспоминания о далекой юности с ее безвозвратно ушедшими днями. У ног их играют дети, в лужах отражается бездонная весенняя синева, загороженная громадами каменных ульев.

Я долго трудился, стараясь передать все эти настроения на маленьком холсте, сосредоточить внимание на главном. Глухая стена, молодое деревце, к которому привязана веревка с просыхающим на весеннем солнце бельем, лицо старой женщины поднято вверх навстречу солнечным лучам, в углу детская головка, как яркий цветок, контрастный черной одежде старушки. Мне хотелось сконцентрировать все внимание на ее лице...Живая реальность интересовала меня не просто в своем жанровом бытии - мне хотелось выложить мозаикой живой конкретности свой замысел, рожденный городской весной. Я был влюблен в живописную фактуру стены старого дома, в голубую легкость небес, золотистый свет дрожащего воздуха, в холодные рефлексы теней...

Когда я принес свою новую работу в Академию и показал ее преподавателю, тот спросил:

– Ну, и что ты этим хотел сказать?

– Ленинградская весна.

– Это не весна, а тем более не ленинградская весна. Для Ленинграда что характерно? Летний сад, Парк Победы, ЦПКиО, а ты какие-то задворки раскопал и называешь это Ленинградом.

– Но в Ленинграде тысячи таких сквериков. Многие из них - разбиты на месте разбомбленных домов, - попробовал вступиться за меня товарищ.

– Садик-то садик, но как его увидишь? Весна с молодостью ассоциируется, с материнством, вон у нас сколько картин на эту тему написано. Посмотришь на такую картину, и жить хочется. А если старуху взял, так хоть бы детворы побольше дал. У Яблонской видел? Та же тема, а как решена? Да и потом, у тебя все образно как-то, холста что ли у тебя мало? Тришкин кафтан получился, неба мало, ноги срезал, фигуру-то нарисовать трудно целиком? Чего все молчишь-то? возмутился А. Д. Зайцев.

Мне действительно нечего было сказать. Я начал было говорить об особом настроении ленинградской весны, о поэзии ничем не примечательных на первый взгляд ленинградских двориков, о том, что весна - это не просто смена времен года, а великое явление, философское понятие, говорящее о возрождении жизни и юности, мечтами о которой живет даже старое сердце...

– Ну, это все интеллигентщина. Народ всего этого не поймет. Народу это не нужно' Что народу до твоих задворок? Написал бы хоть "Парк Победы" к 1-му Мая!

Если прежде я соглашался с авторитетным мнением преподавателя, то теперь уже ничего не мог изменить в своей работе не потому, что был так уверен в своей непогрешимости, - нет, мы просто говорили на разных языках!

Каждый день я спешил домой из Академии, чтобы снова сесть за работу, которая приобретала для меня новый смысл, являясь источником неведомой ранее, ни с чем не сравнимой радости.

В следующей своей работе я хотел выразить впечатления от ночного города. Огромный дом, глядящий десятками освещенных окон, за каждым скрыта своя сложная жизнь - кто-то ссорится, кто-то одиноко грустит у окна... Огни, огни... А внизу, у подножия дома, влюбленные. Мне так хотелось передать всю хрупкую нежность навсегда запомнившегося мне юного женского лица и маленькой, как лепесток, руки - совсем как у Нины.

Эту работу я закончил в 1955 году. Она потом неоднократно выставлялась на многих выставках. Вслед за этой работой я написал "Последний автобус", потом "на мосту", "Осеннее окно" - дневник души человека, затерянного в большом городе двадцатого века, и, наконец, портрет Достоевского.

Я чувствовал себя счастливым: я видел в жизни новый смысл И новый путь.

* * *

В стремлении обрести себя, в поисках смысла жизни, тайны бытия и сменяющихся, как облака в небе, цивилизаций, я любил бродить по пустынным залам Эрмитажа, стараясь понять взгляд скульптур древнего Египта. Они смотрели мимо меня - смотрели в вечность. Воля к бессмертию - основополающая черта этой давно ушедшей цивилизации.

Архаика первых греческих скульптур, триумф врага тьмы Апполлона, великолепие и мощь древнего Рима... Кто из нас, соприкасаясь с тайной времен, не задавал себе вопрос: откуда мы и куда идем? Наши серые будни становятся такими преходяще-ничтожными перед ликом великой тайны, и мы, дети сегодняшей духовно выжженной цивилизации, благодаря свободной воле, данной Богом человеку, если устоим перед всепоглощающей бездной материального мира, еще сумеем ощутить дыхание вечности и обрести себя, борьбе за утраченные идеалы.

...За окнами было серое небо, моросил холодный осенний дождь... Я до сих пор люблю это малоизвестное стихотворение Александра Блока, написанное им в самый канун революции:

Ты твердишь, что я холоден, замкнут и сух,

– Да, таким я и буду с тобой:

Не для ласковых слов я выковывал дух.

Не для дружб я боролся с судьбой.

Ты и сам был когда-то мрачней и смелей,

По звездам прочитать ты умел,

Что грядущие ночи темней и темней,

Что ночам не известен предел,

Вот - свершилось. Весь мир одичал, и окрест

Ни один не мерцает маяк,

И тому, кто не понял вещания звезд,

Нестерпим окружающий мрак.

И у тех, кто не знал, что прошедшее есть,

Что грядущего ночь не пуста,

Затуманила сердце усталость и месть,

Отвращенье скривило уста...

Было время надежды и веры большой

Был я просто доверчив, как ты.

Шел я к людям с открытой и детской душой,

Не пугаясь людской клеветы...

А теперь - всех надежд не отыщешь следа

Все к далеким звездам унеслось.

И к кому шел с открытой душою тогда,

От того отвернуться пришлось.

И сама ты, душа, что пылая ждала,

Треволненьям отдаться спеша,

И враждой и любовью она изошла,

И сгорела она, та душа.

И остались - улыбкой сведенная бровь,

Сжатый рот и печальная власть

Бунтовать ненасытную женскую кровь,

Зажигая звериную страсть...

Не стучись же напрасно у плотных дверей,

Тщетным стоном себя не томи:

Ты не встретишь участья у бедных зверей,

Называвшихся прежде людьми.

Ты - железною маской лицо закрывай,

Преклоняясь священным гробам,

Охраняя железом до времени рай,

Недоступный безумным рабам.

9 июня 1916 г.[70]

Мой учитель Борис Владимирович Иогансон

После III курса студенты распределялись по мастерским известных художников. У нас были тогда два конкурирующих направления. Б. В. Иогансон представитель московской школы училища живописи, ваяния и зодчества и В. М. Орешников - представитель ленинградской школы, возросшей на эрмитажной музейности. Их объединяло верное служение партии и правителъству.