Чтение онлайн

Сегодня, когда мы стали раскрепощенное, шире и объемнее воспринимать глубинные процессы истории и своего времени, великий дух наших арийских предков взывает о подлинном искусстве, о красоте и духовном здоровье героев, которые строили нашу светоносную цивилизацию. И вот почему сегодня, говоря о христианской культуре, мы говорим о православии, о его правой силе служения истине и добру.

Не утерять веру в наши идеалы - и есть героизм сегодняшних дней. И вечная сила, заключенная в бытии нашей расы, помогает нам выбраться из мрака лжеучений, бесплодной пустыни, подобной той, где на краю бездны сатана искушал Христа. Лжеучения и лжеучителя - а имя им легион.

Сегодня, как Спасителя мира, нас искушают и предлагают отречься от первородства некогда чистого и здорового, как музыка Баха, могучего, как своды новгородских храмов, духовного начала во имя благ земных. "Поклонись мне и все это будет твое!" - искушал на краю бездны Сатана Сына Божья.

И страшно жить во времена, когда в бездонные пропасти низвергаются вечные ценности духа, страшно видеть любимых людей, которые у тебя на глазах превращаются из белого лебедя в черного, как в бессмертном "Лебедином озере" Чайковского.

Страшно видеть, как душа любимого человека у тебя на глазах умирает и переходит в свою противоположность. Обнаженная совесть и понимание непоправимого толкают даже сильных на самый тяжкий грех - самоубийство, которому нет прощения. В такие трагические минуты моей жизни я сам иногда с трудом удерживался на краю пропасти. Самый страшный удар настиг меня всего несколько лет назад. И все же сильные люди должны преодолеть в себе страх одиночества, залечить, казалось бы, неизлечимые раны предательства и, собрав волю и страсть к жизни, идти непреклонно вперед. Иного пути нет.

* * *

Ощущая вечное одиночество, я тянулся к людям, в лицах которых мне чудился ответ на вопросы, мучившие меня.

Идя однажды к сестре Нине Мервольф, работавшей на Невском в издательстве "Изобразительное искусство", расположенном в Доме книги, что напротив Казанского собора, на лестничной площадке я столкнулся со стариком небольшого роста в широкополой шляпе, с белой бородкой, как у Бунина, с выразительными глазами, светлыми как озера, характерным разрезом ноздрей и, что меня поразило, - яркими тонкими губами, которые скрывали белоснежные усы. "Очень несоветское лицо, - подумал я.
– Наверняка из "бывших". Преодолев застенчивость, протараторил, что, будучи молодым художником из средней художественной школы при институте имени Репина, хочу нарисовать его портрет.

Он изучал меня пытливым взглядом старчески-юных глаз. О чем-то спросил и согласился позировать.

В назначенный срок я явился с небольшим холстиком, и, знакомясь с его кабинетом в доме на Невском, заваленным книгами, - решил писать только голову, почти в профиль, чтобы глаза смотрели мимо нас. Я тогда ходил каждый день в Русский музей к моему любимому Валентину Серову, чьи портреты вызывали мое поклонение. Подолгу простаивая возле них, изучал каждый мазок мастера. Залы Русского музея днем были пустынными. Две старушки-хранительницы без конца говорили шепотом о родственниках, о том, в каком классе учатся их внуки. Как-то раз, когда я вновь появился в зале и остановился у портрета Орловой, одна из них неприязненно заметила:

"Опять пришел, как на работу... И чего ходит? Смотрит, смотрит и все равно так не сделает, как Серов..." И громко мне: "Молодой человек, не подходите так близко к картинам, их надо смотреть, а не нюхать, как вы каждый день". Вторая, более интеллигентная, тихо возразила: "Зря ты его так. Хороший юноша, может, и выйдет из него великий!" И засмеялась, вновь переходя на бытовой разговор с седой подругой...

Сергей Карлович Вржосек - так звали старого писателя, был другом В. Соловьева, Вересаева, Куприна, Горького и многих других, ставших для нас теперь историей.

Однажды во время сеанса он спросил: "А что ты, Ильюша, думаешь о Ленине и Крупской?" Я, с интересом посмотрев на свою модель, ответил: "А разве мое мнение важно?!" Сергей Карлович, доверительно посмотрев на меня, четко выговорил:

"Я писатель, юрист по образованию; у меня практику проходил Саша Керенский - балаболка и фанфарон. С Лениным и Крупской я работал в рабочей школе. Ленин работяга, компилятор и удивительно скучная личность, не говоря уже о Крупской. Понять не могу, как он превратился в гения? И потом он же был больной, фанатик, узколобый школяр..." Жена Сергея Карловича, втрое моложе его, спешившая на работу - она пела в церковном хоре в Александро-Невской Лавре, встала сразу же над ним за стулом и, ласково качая головой, постучала себе по виску. "Не слушай его, - сказала мне.
– Карлуша очень старенький, и у него свое мнение. Как еще жив остался?!" - "Что ты там шепчешь?" - гневно спросил Сергей Карлович, обернувшись к жене. Та, целуя его в темя, пропела первую строку романса "Отвори потихоньку калитку"...

Много важного и нужного рассказал мне старый писатель. Жил он на Невском проспекте. Когда я в первый раз уходил от него, он подал мне пальто. Я не знал, куда провалиться от стыда: "Да что Вы, Сергей Карлович'" Он, держа мое потертое, запачканное краской пальтецо, сказал: "Раньше на Руси гость был самым дорогим человеком для хозяина. Хозяин своим близким и дорогим гостям подавал пальто - это дворянская учтивость".

Красный как рак, я, не попадая в рукав, поспешно оделся. "И если ты будешь помнить меня и встречи со старым Сергеем Карловичем, подавай твоим гостям пальто". И, подумав, добавил: "А Христос мыл ноги своим ученикам. Над этим символом надо думать и понять его!"

Я с тех пор всегда подавал гостям пальто. И вот, когда начал преподавать в Суриковском институте, где вел мастерскую портрета, пригласил нескольких наиболее даровитых студентов домой - показать книги и угостить чаем. Когда они уходили, подал каждому пальто. И, кроме как у одного, это не вызвало у них ни тени смущения, ни даже удивления. Через захлопнувшуюся дверь от ожидавших лифт студентов услышал: "Как шеф дорожит нами! Пальто подает, будто в гардеробе театра".

Мне стыдно перед Сергеем Карловичем за неисполнение его наказа: я никогда не подаю больше пальто советским и постсоветским молодым художникам.

Но факт омовения ног Христом своим апостолам чту, и этот великий урок ведет меня по жизни, всегда наполняет новым чувством, когда задаюсь вопросом: "Кто твой ближний?"

* * *

Директором СХШ был добрейший и интеллигентнейший Владимир Александрович Горб, славившийся своим острым языком и любовью к Веласкесу и Валентину Серову. Мы его любили.

Обращаясь к одному ученику, он нередко вставлял слово "паешь" (понимаешь), если к группе - "паете" (понимаете). Аккуратно причесанные седые волосы, горбатый нос, пытливо-торжественный взгляд. Смотря на кого-нибудь из нас, он изрекал: "Ты нарисовал спину натурщика, и она вышла, как моя фамилия - горб". "Носы у натурщиков нужно рисовать, как носы у военных кораблей". Многие не могли сдержать смех. А он, по обыкновению серьезно, продолжал разглагольствовать в своей манере: "Вот вы живете в большинстве своем в общежитии, как и студенты Академии, кто не питерский. И не знаете, что такое проблема дров в Ленинграде. На днях пришел умученный занятиями. Сижу, пью чай с женой, паете, с печеньем, "Кавказскими" конфетами. Вдруг, паешь, - он посмотрел на меня, - звонок "Кто там?" Через дверь, паете, спрашивают: "Вам дрова нужны?" Я отвечаю: "Нужны!" паешь. "У нас во дворе два кубометра сухих березовых дров. Спуститесь, паете, вниз во двор, заплатите и забирайте", говорят, паешь.
– Он посмотрел на Федю Нелюбина, с напряжением рисующего гипсовую голову.
– Заплатил деньги, пять рублей, дрова, паете, хорошие. Мужики ушли, а я нанял дворника, паете, дрова распилить, наколоть и снести, паете, в мой сарай. Вернулся, снял, паешь, галоши, - Владимир Александрович снова посмотрел на меня, требуя внимания к своему рассказу, словно не замечая нашего вскипающего неудовольствия к его вечным историям, отрывающим нас от рисунка. Снова сел пить чай, паете. Нет, думаю, надо снова чай вскипятить - холодище лютый на улице. Заболею, не приду в СХШ к моим ребятам, паете. Снова стук в дверь, словно пытаются выломать. И, выломали бы, если бы я жил не в старом дореволюционном доме, а в новом, паете, которые теперь в Ленинграде строят халтурно пленные немцы. Спрашиваю: "Кто там?" Кто это ломится так нагло, паешь, ко мне, доценту Академии художеств? Слышу вопль соседа: "Кто Вам, паете, дал право пилить и носить в свой сарай мои дрова?" Оказывается, что, паете, мужики были жуликами и продали мне дрова соседа!" - победоносно заканчивает Владимир Александрович одну из своих многочисленных историй. Те мои соученики, которые злобновато комментировали про себя: "Опять Горб завелся. Лучше бы о работе сказал!" - покатились со смеху.

Звенит звонок. Наш Горб объявляет: "А сейчас я покажу вам книгу из серии "Альте Майстер" Тициана. Буду листать сам, а то у всех руки черные от карандаша. Обратите внимание на композицию короля живописи великой венецианской школы. А вот "Венера с зеркалом". Это, паете, симфония живописи. К сожалению, ее, паешь, продали в Америку и наш Эрмитаж опустел. Кто так писал красоту женского тела? Это, паете, как великая музыка природы". А у нас "верно, да скверно!" - как говорил великий учитель Павел Петрович Чистяков. Думайте об этом!