Чтение онлайн

В своем критическом обзоре культуры евреев Державин тоже выделил те политические и экономические особенности, которые считал направленными против общего блага и наносящими ущерб как самим евреям, так и христианскому обществу. Эти оценки ранее уже прозвучали в работах Каховского и Фризеля.

Державин считал, что руководство кагала господствует над еврейскими массами, вооружившись такими средствами устрашения, как право отлучения от общины. Старшины кагала держали общину в суеверном страхе, а тем временем сами эксплуатировали ее при помощи многочисленных несправедливо начисляемых налогов. Кроме того, кагал руководил экономическими связями между евреями и христианами, главным образом – через систему назначаемых общиной единых цен на тот или иной товар. Поэтому, с точки зрения Державина, было необходимо сломить власть кагала, чтобы евреи могли с пользой участвовать в экономической жизни общества в целом и исправлять свой нрав. Для этого он предусматривал проведение всеобъемлющей реформы, способной изменить политическое, социально-экономическое и культурное положение российского еврейства. Центральным проводником этих преобразований предстояло стать разветвленной бюрократической структуре во главе с особым чиновником-христианином, «протектором» евреев, ответственным напрямую перед самим царем.

Помимо детального описания этой будущей чиновной структуры, Державин привел и тщательно продуманные доводы в пользу уничтожения старой системы общинного самоуправления. Этот раздел «Мнения» особенно интересен, так как в нем сформулированы зачатки тех идей, которые в XIX в. сделались оплотом русской юдофобии: речь идет об образе замкнутого еврейского общества, «государства в государстве», которое, благодаря своим контактам и связям с зарубежными евреями, носило международный характер, а также препятствовало всем попыткам властей сделать из евреев хороших подданных. Именно это представление и легло позднее в основу вышедшей в 1869 г. «Книги кагала» Якова Брафмана [364] .

Как утверждал Державин, манифест о присоединении польских земель 1772 г. оставил кагал в силе, в первую очередь, как орган для сбора налогов. Он описывал полномочия кагала в гражданских и духовных делах, таких, как присмотр за кладбищами, образование, браки и разводы, ритуальный забой скота, религиозные обряды, а также судебные иски, завещания, полицейские функции, сбор общинных и государственных налогов. С точки зрения сенатора, совокупная власть старшин кагала была вдвойне опасна. Кагал был «государством в государстве» и служил средством сохранения еврейской исключительности, а под его прикрытием религиозная верхушка могла разжигать в евреях ненависть и подозрительность к другим народам. Кроме того, кагал представлял собой инструмент подавления и эксплуатации бедных евреев богатыми. При помощи налогообложения и давления общины людей держали в руках, а редких вольнодумцев или непокорных легко было приструнить под угрозой изгнания из общины. Державин был удивлен тем, насколько эффективно выполнял кагал все свои функции, и внес свою лепту в миф о всесилии этого еврейского общинного института: «Из сих же кагалов или их правительств истекают по их народу всякие приказания, налог податей, наряды и прочие распоряжения, которые исполняются с такою точностью и скоростью, что удивляться должно. Живущие по городам, местечкам и деревням тотчас сообщают все друг другу». Очевидно, что если бы недостало религиозных соображений, чтобы убедить Державина в необходимости упразднения кагала, то вполне хватило бы светских. Именно упразднение кагала он и положил в основу своего проекта еврейской реформы, тем самым дезавуировав всю систему российского законодательства о евреях, оставшуюся от правления Екатерины II.

Помимо отмены кагала, он настаивал и на отмене прерогатив автономной общины, в том числе всех внутренних налогов, сборов и штрафов. В будущем налогообложение должно было зависеть от сословной принадлежности каждого еврея. Но в этом не следует усматривать очередную попытку интеграции евреев, поскольку в то самое время, как Державин требовал передать все гражданское и уголовное судопроизводство по делам евреев в сословные суды, он призывал прекратить выбирать евреев в сословные органы и в магистратуру. [365] Получалось, что все проблемы евреев с законом следовало разрешать в судах, в которых они не имели никакого представительства. Кроме того, он намечал провести физическое отделение евреев от христиан. Запретом на въезд евреев (за редким исключением) в великорусские губернии он хотел возродить указ об изгнании 1727 г. и последующие подобные постановления. Там же, где, по плану Державина, им позволялось селиться, следовало внимательно присматривать за евреями, чтобы они вели себя как следует. Так, на жандармерию, сельскую полицию и землевладельцев возлагалось наблюдение за религиозными верованиями евреев, чтобы не возникали и не расцветали пагубные поверья. Они же должны были добиваться от евреев чистоты в быту, потому что те слыли «неряхами и грязнулями». Державин настаивал на отказе евреев от их характерного костюма, в котором он видел знак их исключительности и который всегда казался русским негигиеничным. Словом, Державин хотел всю гражданскую жизнь евреев окружить различными запретами и приставить к ним надзирателей. Понимая, что кагал выполняет двойную функцию, религиозную и светскую, он намеревался распространить контроль властей и на еврейскую веру, для чего использовать сеть агентов как внутри, так и вне общины [366] .

Религиозная реформа Державина создала бы жесткую иерархию в религиозной жизни евреев, со строгой системой подчинения и с богатым арсеналом средств для постоянного надзора со стороны представителей гражданских властей России. Нижнюю ступень пирамиды образовывали «школы», которые фактически напоминали старые местные общины, учреждаемые в тех случаях, когда следующая ступень, губернская «синагога», находила в этом необходимость. Все «школы» губернии подчинялись бы этой губернской «синагоге». «Школьный» штат составляли раввины и их помощники, избранные голосованием «еврейской общины» и утвержденные губернатором или местным предводителем (для местечек и имений соответственно). «Школы» несли ответственность за отправление религиозных обрядов, молитв, за образование, за регистрацию рождений, смертей, браков. Религиозные споры следовало сначала рассматривать в «школах», а с апелляцией обращаться в губернскую «синагогу». «Школа» была задумана как организация наподобие кагала, лишенная всякой гражданской автономии, однако по-прежнему несущая некоторые светские обязанности перед правительством, а также выполняющая функции религиозной общины [367] .

Губернская «синагога» должна была служить не только апелляционным судом, но и наделялась обширными контрольными полномочиями. Она состояла из пяти судей, избранных «школами» и утвержденных «протектором» евреев, и отвечала также за состояние дел в «школах». Это была инстанция надзора при губернских властях.

Во главе этой строго централизованной системы Державин задумал поставить высший орган, «Сендарин». Очевидно, предполагалось, что он станет современным воплощением Великого Иерусалимского Синедриона, о котором автор проекта читал в Священном Писании. Существование этого органа придало бы всей системе историческую солидность, однако предусмотренные для него функции имели мало общего с бытовавшими тогда у русских евреев институтами. По замыслу Державина, «Сендарин» составляли пятеро «писцов», которых назначал протектор. Из их числа «школы» и «синагоги» выбирали главного раввина, а царь утверждал этот выбор. Вот как Державин объяснял, что заставило его предусмотреть пост верховного духовного главы, чуждый традициям польского еврейства: «Для магометанского закона учреждены у нас муфтии; для чего же не быть главе иудейской религии?» Точнее, он частично имитировал созданное Екатериной в 1788—1789 гг. Собрание мусульманского духовенства [368] . «Сендарин» выполнял бы роль религиозного суда высшей инстанции и являлся бы высшим руководящим органом, состоящим из евреев. Заседать ему предстояло под бдительным присмотром властей [369] .

Выше отмечалось, что Державин задумал создать пост протектора для руководства всеми сторонами жизни евреев. Возможно, на это решение повлиял созданный незадолго до этого, в 1795 г., аналогичный пост «опекуна новых поселенцев», отвечавшего за дела иностранных колонистов в Новороссии [370] . Именно туда он предполагал переселить и значительную часть русских евреев. Но хотя обязанности протектора были весьма внушительны, Державин не указал, на каком должностном уровне он должен находиться. Так, ничего не было сказано о том, какой коллегии или какому отделению Сената может подчиняться такой чиновник. В некоторых отношениях протектор выступал бы как своего рода «прокурор Святейшего Синода» по делам иудейской религии, в других – как генерал-губернатор, полномочия которого распространялись бы на всех евреев, где бы они ни жили, не ограничиваясь границами одной губернии [371] . Некоторые историки высказывали предположение, что этот пост Державин предназначал для самого себя [372] Конечно, задумав сосредоточить огромную власть в руках одного человека, он, вероятно, надеялся, что протектор будет избавлен от бесчисленных споров по поводу юрисдикции, которые так часто омрачали его собственную служебную карьеру [373] .

Наметив новую систему управления евреями, Державин перешел к исследованию тех перемен, которые потребуется ввести в их социальной и экономической организации. Подобно Фризелю, он попытался добиться более точного, чем в екатерининский век, понимания того, что же представляют собой евреи. Он признал, что Фризель был прав, когда нашел, что евреи – не просто один из компонентов традиционной городской сословной структуры. Однако Державин пошел гораздо дальше Фризеля в разработке радикального преобразования жизни российских евреев. Он предложил более широкие изменения в социальной «классификации» евреев и поголовное переселение на новые места большинства еврейских общин Белоруссии.

Державин внимательно изучил, в каких профессиональных занятиях евреи занимают ведущее место. Стоит ли говорить, что почти вся эта их деятельность получила у Державина негативную оценку. В его осуждении еврейской виноторговли не было ничего нового, но сенатор осудил также и все прочие занятия евреев. Как и Фризель, он решил, что евреи тяготеют к самым легким ремесленным работам, а к тому же отбросил как ненужные все те еврейские торговые и коммерческие предприятия, которые даже не расположенные к евреям комментаторы признавали полезными. С точки зрения Державина, вся польза от их деятельности сводилась на нет из-за склонности евреев устанавливать выгодные им цены и монополизировать рынок, что приводило к повышению цен. Державин счел, что евреям следует искать себе другие занятия. Находясь в Белоруссии, он с определенной целью запросил уездные и провинциальные кагалы, не лучше ли будет, если евреи станут кормиться земледелием, скотоводством и ремеслом вместо того, чтобы обирать крестьян. Неудивительно, что полученные ответы ему не понравились. Все кагалы в один голос отвергли обвинения в том, что евреи сидят на шее у крестьянства, и заявили, что закон разрешает им жить так, как у них принято. Короче говоря, их устраивало существующее экономическое положение. Кроме того, они отметили, что Державину стоило бы поискать причины обнищания крестьян в безответственности помещиков [374] .

Но было одно исключение. Уже упоминавшийся Нота Хаимович Ноткин направил Державину экземпляр своего собственного реформаторского проекта, который он уже представил императору в 1797 г. и который позже, с похвальным упорством, послал Виктору Кочубею для рассмотрения Еврейским комитетом в 1802 г. Поскольку идеи Державина восходили к И.Франку, то проект Ноты Ноткина, естественно, укрепил, а то и вдохновил его в намерении переселить евреев и найти им новое место в структуре общества. Если кратко передать смысл проекта Ноткина, то он сводился к расселению евреев в колониях на Черноморском побережье, что сулило большие выгоды благодаря плодородию земель и близости портов. Он предполагал создать ткацкие, прядильные, канатные мастерские и парусинные фабрики, где могли бы работать евреи. Это, вероятно, было первое предложение использовать евреев как промышленных рабочих (хотя слово «мануфактура» в это время все еще означало большую мастерскую, а не механизированное фабричное предприятие). Идея Ноткина была своевременна: владельцы мануфактур остро нуждались в рабочих руках, а правительство неохотно разрешало недворянам (к числу которых принадлежали многие хозяева таких предприятий) покупать крепостных для фабричных работ, так что в этой мысли, казалось, содержалось возможное решение проблемы. Мысль превратить евреев в фабричных рабочих, ставшая неотъемлемой частью «Положения» 1804 г., придала российской политике в отношении евреев новое направление и сдвинула ее с мертвой точки [375] . Но Державин использовал идею Ноткина, исказив замысел ее автора: предложенные им меры строились на принуждении и означали насильственное массовое переселение.

Согласно проекту Державина, в Белоруссии следовало создать специальную комиссию по переселению под началом протектора евреев для урегулирования всех их долговых обязательств перед христианами. Это несколько напоминало меры, применявшиеся в революционной Франции, когда делались первые шаги эмансипации евреев [376] . Комиссии также предстояло решать, кого из евреев, в силу их занятий доходными и общественно полезными профессиями, можно оставить в Белоруссии, а кого надо переселить в другое место, главным образом – на Черноморское побережье, которое российские власти спешили заселить своими подданными. Все приведенные Державиным соображения и примеры основывались на имевшихся у него сведениях о белорусских евреях, и оставалось неясно, намерен ли он применять те же меры ко всем остальным еврейским общинам на землях Польши, отошедших к России после разделов, хотя, по логике вещей, скорее всего, так оно и было. Он не считал нужным тянуть с переселением, пока решались дела с взаимными финансовыми претензиями: в тех случаях, если христиане больше задолжали евреям, чем евреи христианам, можно было начинать переселение, а если наоборот – необходимо было сначала удовлетворить требования христиан, взяв деньги из традиционных взносов и сборов, накопившихся к этому времени у руководства кагала.