Чтение онлайн

Эти парадоксы легче разрешить, если вспомнить, что существовало два разных мотива, толкавших правительство на реорганизацию еврейского общества. Первый – стремление улучшить судьбу евреев, превратив их в просвещенных, полезных членов общества, наравне со всеми россиянами участвующих в его жизни. Второй – желание защитить крестьянство от злоупотреблений, в которых прямо или косвенно обвинялись евреи. При ближайшем рассмотрении становится ясно, что первый мотив всегда подчиняли второму, сознательно или неосознанно. Если было признано, что евреи эксплуатируют крестьян, то следовало предпринять незамедлительные жесткие шаги: переселения, ограничения, строгий надзор. Неудобства, которые несли эти меры еврейскому обществу, искупались ожидаемыми преимуществами для христанского общества. Существовало также понимание, что «просвещение» евреев, как и их включение в новые профессиональные категории, вызовет упорное сопротивление еврейского общества, которое центральным властям придется преодолевать с трудом. Вот тут-то и окажутся уместны и необходимы «сдержанность и терпимость».

Вопрос об аннулировании кагала рассмотрен нами так детально из-за его отдаленных последствий для русского еврейства. Упразднение этого института произошло только через сорок лет, в 1844 г., и осуществил его император Николай I, гораздо меньше расположенный к евреям, чем Александр или любой из его советников. Но политика Николая I была ближе к насильственной ассимиляции, чем к интеграции. А в 1804 г. упразднение кагала значительно способствовало бы именно процессу интеграции. На всем протяжении русской истории до 1917 г. это был едва ли не самый удобный момент, когда евреи, свободные от неправоспособности и от особого статуса (впрочем, последнее, пожалуй, все же сомнительно), могли бы начать трудный путь к сознательной интеграции в российское общество. В 1804 г., с учетом политической реальности, было больше шансов объявить и осуществить такие реформы в Белоруссии и в Литве, чем в великорусских губерниях. (Можно было бы возразить, что решение властей задобрить литовских поляков, оставив им все прежние привилегии, в конце концов свело бы на нет эту программу. Но власти готовы были к столкновению с могущественным сословием землевладельцев по вопросу о еврейской виноторговле.) Пример богатых татарских купцов юга России при Екатерине свидетельствовал о готовности режима терпимо воспринимать и интегрировать представителей чуждой культуры и веры, если это было экономически выгодно [463] . Возможно, что евреи, законодатель но вынужденные к интеграции в русское общество, прошли бы этот путь не хуже татар. Но так или иначе, кагал продолжал существовать – как мощная заинтересованная инстанция, как препятствие любым правительственным реформам, плохим или хорошим, как знак особого статуса евреев, – пока окончательно не изжил себя и не был официально упразднен при Николае I [464] . При таком положении вещей никогда не было особых шансов на успех ни у культурных преобразований, ни тем более у интеграции, даже если бы власти стремились проводить их более решительно.

Теперь остается рассмотреть те реформы, которые «Положением» предусматривались. Поскольку Комитет заявлял о приверженности образованию и просвещению как средствам совершенствования общества, то естественно, что в первом разделе «Положения», включавшем десять статей, речь шла именно о «просвещении» евреев. Этот раздел служит безошибочным показателем соотношения риторики с реальностью в деятельности Комитета. В первых пяти статьях отразилось интеграционное течение: они гласили, что евреям позволено без всякой дискриминации учиться в начальных, средних и высших учебных заведениях России, и ни на одной из стадий обучения никто не имел права вмешиваться в их религиозные убеждения. Эти шаги можно было бы считать подходящим средством еврейской интеграции или даже ассимиляции, но при ближайшем рассмотрении обнаруживается весь их безмерный идеализм. Например, при том положении российского образования, в котором оно находилось в 1804 г., нельзя было рассчитывать, что имеющиеся учебные заведения смогут вместить сколько-нибудь значительное число евреев, если бы они устремились в такие школы. В то время режим провозгласил глубокую реформу системы просвещения, но она, в первую очередь, касалась высшего университетского образования, а не начальных школ, необходимых для того, чтобы дать исходный толчок интеграции евреев [465] . Достойно внимания и то, что в течение последующих лет, когда шли дебаты по этим проблемам, власти больше никогда не возвращались к данным статьям «Положения» и, конечно, не выделяли средств на их осуществление. Ключ к пониманию проблемы представляла собой статья 6:

«б. Если, невзирая на все сии побуждения, евреи не захотят отдавать детей своих в общие народные училища, тогда установить на счет их особенные школы, где бы дети их были обучаемы, определив на сие, по рассмотрению правительства, нужную подать. Между предметами их учения необходимо должен быть один из языков: русский, польский или немецкий».

Членам Комитета следовало понять, что евреи никогда не пойдут в христианские учебные заведения, если у них будет другая возможность. Правительственных заверений в том, что вера еврейского юношества не подвергнется никаким посягательствам, было недостаточно, чтобы успокоить страхи перед прозелитизмом. В еврейской общине ничто не побуждало людей искать светского образования за ее пределами: разве там научат чему-нибудь хорошему? Так что налицо было совпадение взглядов – еврейская община не желала обучать своих детей в подобных училищах, а русское правительство не собиралось платить за их обучение. На самом деле власти хотели только одного: чтобы евреи научились изъясняться на каком-нибудь языке, кроме своего «жаргона». Требованием ввести в еврейских школах преподавание того или иного дополнительного языка Комитет, по сути дела, пытался привить обучение языкам уже существующей и прекрасно работающей системе общинных еврейских школ – хедеров. Впрочем, несправедливо было бы обвинять правительство в лицемерии, в стремлении, не приложив никаких усилий, получить новую школьную программу. Нельзя забывать, что базовым принципом учения Мендельсона была идея о том, что, усвоив современные языки, массы евреев освободятся от пут религиозного обскурантизма, в которых держат их раввины, и сумеют войти в христианское общество. Придерживаясь таких взглядов, русские реформаторы, возможно, ждали, что статьи «Положения» дадут толчок переменам в контексте обещанных «умеренности и постепенности». Киевский и минский кагалы отнеслись к этим проектам достаточно безразлично, – вероятно, они не казались им реальными. Времена, когда еврейские студенты появились в стенах Императорской Академии художеств, в Московском университете, были еще далеки.

Но в разделе о просвещении были и статьи, не вызывавшие особого оптимизма. Так, статьи 7 и 8 требовали, чтобы по истечении шестилетнего периода все делопроизводство и оформление имущественной и коммерческой документации у евреев перешло на употребление одного из трех вышеназванных языков. Далее, в статье 10 говорилось, что с 1812 г. ни один человек, не умеющий читать и писать на одном из названных языков, не будет избран в руководство кагала и не сможет занимать должность раввина. По замыслу разработчиков, эти меры должны были подтолкнуть евреев к усвоению новых языков, но одновременно в них заметно и желание «вывести на свет Божий» различные сомнительные еврейские деловые приемы. Кроме того, с переходом на европейские языки старейшины и раввины оказались бы лишены той завесы иврита, за которой они будто бы прятали от простого народа свои махинации. Было в «Положении» и еще одно требование, несколько ущемлявшее права евреев: те из них, кто избирался в органы городского управления, также обязывались владеть или русским, или польским, или немецким языками. При этом, в отличие от евреев, их коллегам-христианам позволялось не владеть грамотой, да так оно нередко и бывало. Так, в Литве евреев обвиняли в том, что они способствуют избранию неграмотных людей в магистраты, чтобы с легкостью ими манипулировать. Помимо нескольких мелких ограничений еврейского платья – запрещалось появляться в нем за пределами западных губерний и на заседаниях магистратов – к этому, по сути дела, и свелись все российские попытки просвещения евреев [466] .

Усилия комиссии в сфере экономических и социальных преобразований были существеннее. Вооружившись проектами реформаторов-предшественников и их тридцатидвухлетним опытом, комитет взялся за выработку четкой «классификации» евреев. Все они должны были войти в один из четырех классов: хлебопашцы, фабричные рабочие и ремесленники, купечество, мещанство. Однако, взявшись за прояснение статуса евреев. Комитет проявил неопределенность и нерешительность, не предвещавшие удачного практического воплощения его теоретических построений. Например, описание функций и привилегий купечества и мещанства просто подтверждало их традиционную экономическую роль. Авторы не предприняли никаких усилий к устранению неясностей, возникших еще в царствование Екатерины, вроде статуса «мещан», приписанных к городам, но живших в деревне. В новом положении просто говорилось, что купцы могут заниматься любого рода внутренней и внешней торговлей, а мещанам разрешалась мелкая торговля. Функции фабричных работников были действительно новыми, что же до ремесленников, то их занятия раньше всегда ассоциировались с принадлежностью к мещанскому сословию. Серьезной причиной для выделения ремесленников из числа остальных мещан могло быть желание дать им особые привилегии. В известном смысле так и было: вводились правила для поездок внутрь России и даже в столицу для рабочих мануфактур, ремесленников, артистов и купцов, и это означало, что не упомянутые в списке хлебопашцы и мещане таким правом не располагали. Но оставался неясным вопрос об «артистах», не являвшихся самостоятельным сословием и нигде более не упомянутых в тексте «Положения».

Важнее было одно ограничение, наложенное на ремесленников. В статье 23 говорилось, что они могут избирать любые ремесла, дозволенные законом, а также вступать в ремесленные цехи, «если то не будет противно привилегиям, особенно некоторым городам присвоенным». Это был явный намек на города Литвы и их существовавшее до разделов право не допускать евреев в городское самоуправление, которое незадолго до этого изучал Сенат. В процессе подготовки нового свода законов правительство могло бы аннулировать эти старинные привилегии. Не сделав этого, оно поставило значительную группу евреев в ненормальное положение, при котором Городовое уложение частично распространялось на них, а частично – нет. Едва ли такое решение вопроса раз и навсегда могло прояснить статус евреев перед законом.

Краткость и расплывчатость постановлений Комитета о еврейских торгово-ремесленных сословиях объясняется, возможно, его повышенным интересом к двум новым группам. Они были очень важны не только как источник ожидаемых выгод для государства, но и потому, что им предстояло вобрать в себя то множество евреев, которое, согласно «Положению», должно было вот-вот покинуть привычную нишу виноторговли.

Идею превращения в основном занятого в различных сферах торговли еврейства в земледельцев, впервые выдвинутую французскими просветителями. Комитет почерпнул из проектов Фризеля и Державина. Теперь эта идея получила законное утверждение, и тем самым было положено начало вековой борьбе русского правительства за превращение евреев в крестьян. Статья 12 «Положения» гласила: «Земледельцы из евреев все свободны и ни под каким видом никому укрепляемы, ни во владение отдаваемы быть не могут». Правительству не хотелось создавать новых крепостных в России. Помещики, может быть, рассчитывали на это, как полагает историк И. Г. Оршанский, но Комитет принял специальные меры, чтобы не допустить закрепощения евреев [467] . (Напомню, что даже консерватор Державин не стремился ограничивать права евреев как свободных людей.) Статья 12 звучала вполне четко, но Комитет совершил дополнительные шаги, чтобы исключить возможность их тайного закрепощения. Статья 47 уточняет, что евреи не подлежат юрисдикции помещиков по уголовным делам. Правда, статья 46 как будто противоречит этому – в ней значится, что для переезда с места на место евреи должны представлять свидетельства от помещиков о выполнении ими всех обязательств. Но факт остается фактом – в «Положении» неоднократно и прямо утверждалось, что евреи вправе свободно менять место жительства. Особенно неуместно было создавать новую категорию крепостных именно на бывших польских землях – ведь 20 февраля 1803 г. правительство уже обнародовало «Устав о вольных хлебопашцах», предназначенный дать исходный толчок освобождению части русских крепостных крестьян. Следует отметить также, что наступление на крепостничество в первую очередь началось именно на окраинах империи: властям всегда было проще наложить ограничения на права польских или прибалтийских землевладельцев, чем затронуть привилегии русских помещиков. По всем этим причинам можно верить в искренность выраженного в «Положении» намерения создать класс свободных еврейских земледельцев.

Еврейским хлебопашцам разрешили покупать землю, распространив на них действие указа 12 декабря 1802 г., даровавшего городским сословиям и государственным крестьянам право приобретать пустующие сельскохозяйственные земли. Купленная земля отходила в полную собственность евреев, и они даже могли нанимать работников для ее возделывания. Кроме того, евреи могли временно арендовать землю у помещиков. Им также предоставлялась налоговая скидка на пять лет – дополнительный стимул к поселению в сельскохозяйственных районах. Конечно, многие евреи не в состоянии были купить землю или добыть деньги на уплату аренды, поэтому государство предлагало им другие варианты, в которых можно проследить отголоски державинских планов принудительного переселения. Если евреи хотели сделаться земледельцами, но не могли купить землю где-то в другом месте, то они приглашались перебраться на государственные земли в Литве, Минской, Волынской, Подольской, Астраханской, Екатеринославской. Херсонской губерниях, на Кавказе или в Крыму – в тех областях империи, где разрешалось проживание евреев. Было объявлено, что в ряде районов государство выделило для этих целей почти тридцать тысяч десятин земли. Хотя прямо об этом Комитет не говорил, но можно предполагать, что, поскольку большинство этих земель располагалось на южных окраинах империи, правительство по-прежнему было заинтересовано в их заселении своими подданными. Привилегии, которыми сопровождалось переселение туда, – как сказано в «Положении», строго добровольное, – в целом совпадали с льготами иностранным поселенцам: бесплатная земля, десятилетний период налоговых скидок, предоставление займов. Переселенцам обещали также освобождение от двойного налога. Эти меры достойны особого внимания, так как давали право евреям владеть землей и при желании стать крестьянами. Тем самым прекращалась традиционная еврейская безземельность, в целом сохранявшаяся по всей Центральной и Восточной Европе.

Власти явно надеялись извлечь существенную выгоду, также и создавая второй «новый» класс евреев – «фабричных работников и ремесленников». Из всех активных мер, предусмотренных «Положением», эта проводилась правительством с наибольшим постоянством, хотя словесный энтузиазм редко подкреплялся достаточно солидными финансовыми вливаниями. Идея нового класса опиралась в основном на проекты, выдвинутые Нотой Ноткиным. Державин включил в свое «Мнение» некоторые элементы программы Ноткина, когда предложил создавать еврейские фабричные поселения на Черноморском побережье. Но Ноткин, судя по всему, представил в Комитет новый вариант проекта. Именно в это время Министерство внутренних дел было особенно озабочено поставкой сукна на шитье военного обмундирования. Воображаемая картина множества еврейских мануфактур, растущих как грибы в благоприятных экономических условиях, была слишком заманчива, чтобы не воспользоваться удобным случаем. Поэтому 20-я статья «Положения» гласила: «Все роды фабрик дозволяется заводить евреям в губерниях, где им жить дозволено, на том же основании и с тою же свободою, как и всем подданным российским». Правительство обещало выделить каждой польской губернии по двадцать тысяч рублей на займы для тех евреев, которые возьмутся за фабричное производство, подчеркивая, что в первую очередь требовались суконные, холстинные, красильные фабрики. Обещание подкреплялось налоговыми льготами для евреев, занятых фабричным делом, и займами для помещиков, разрешивших строить фабрики на своих землях. В «Положении» явно имелось в виду, что еврейские работники будут трудиться только на еврейских фабриках, хотя и русских фабрикантов весьма обрадовал бы доступ к такому резервуару наемной рабочей силы.

Всем евреям было приказано записаться в одну из четырех названных категорий, с правом менять сословие при необходимости. Как именно должна была происходить приписка к новым сословиям, не объяснялось, хотя в «Положении» неопределенно упоминалось о переписи евреев в течение ближайших двух лет. В ходе переписи каждому еврею полагалось принять наследственную фамилию или прозвище, для того чтобы облегчить участие евреев в решении судебных дел. Само собой разумеется, что прежде всего перепись была нужна для более полного взимания налогов [468] .