Чтение онлайн

Человек предполагает, а Господь располагает: одно дело – разрабатывать реформы, и совсем другое – осуществлять их. Результаты проведения в жизнь «Положения о евреях» 1804 г. представляют интерес хотя бы уже потому, что это – классический пример попытки примирить реальность с идеалом. «Положение» важно еще и как один из немногих проектов начала александровского царствования, воплощавшихся на деле. Реализация «Положения» показывает, что внешние силы и внутренние обстоятельства влияли на становление окончательного варианта этого закона не меньше, чем сами его авторы. Ярче всего судьба «Положения» 1804 г. демонстрирует, какой это был сизифов труд – воплощение в жизнь теоретических проектов решения еврейского вопроса. Впрочем, это касалось не только названного вопроса. Подобно «Положению о евреях», многие из порожденных российским просвещенным абсолютизмом законодательных постановлений по крупным проблемам при встрече с реальностью нуждались в дополнительных истолкованиях и разъяснениях.

В основе самой идеи реформы, как сказано в 5-й главе этой книги, лежали два стремления – к «истинному благу евреев» и к «благоденствию местного населения». Эти цели друг другу формально не противоречили, но добиться их слаженного сочетания в окончательном варианте «Положения» не удалось. В итоге администраторам постоянно приходилось выбирать самое важное в рамках обеих категорий или отдавать предпочтение одной из них. Достижение «истинного блага евреев» интерпретировалось в политическом смысле – как превращение их в хороших верноподданных. Для этого следовало прочно закрепить евреев на отведенном им месте в некой идеализированной модели устройства российского общества. На это и были нацелены намеченные социальные преобразования. Они носили декларативный характер, поскольку подразумевали лишь «тихое ободрение» со стороны властей при активном содействии самих евреев [473] . Преимущество подобных преобразований заключалось в том, что они не требовали от правительства никаких затрат, кроме энергии на уговоры и подбадривание. Правда, впоследствии обнаружились и их недостатки – реформы социального статуса евреев не приносили сколько-нибудь ощутимых результатов.

«Просвещенческие» статьи «Положения» оказались мертворожденными, да иначе и быть не могло. Разумеется, в нем был обещан доступ еврейским детям в начальные школы и полная неприкосновенность их веры. Но на отторгнутых у Польши территориях школьное обучение почти полностью находилось в руках католического духовенства, что вряд ли могло не внушать беспокойства верующим еврейским родителям. В отзыве минского губернского кагала о «Положении 1804 г.» явственно прозвучала тревога о том, что еврейских детей в русских школах могут склонять к обращению в христианство [474] . Статистика красноречиво свидетельствует о полном провале попытки наладить «светское» начальное обучение евреев. В 1808 г. в Витебской губернии только один еврейский ученик посещал общую школу, и еще девять таких учащихся насчитывалось в Могилевской губернии [475] . Крупная университетская реформа Александра I, предусматривавшая создание сети общеобразовательных начальных школ, еще только начиналась [476] . Пока же существующая система далеко не справлялась даже с обучением христиан, так что не могло быть и речи о приеме в школы сколько-нибудь значительного числа евреев. (Даже в 70-е гг. XIX в., когда начался внезапный приток евреев в уже гораздо лучше организованные к тому времени русские школы в черте оседлости, это вызвало среди школьной администрации лишь панику; раздались призывы ввести запрет на прием евреев) [477] . Следуя статье 6 «Положения о евреях», все еврейские начальные школы формально внесли в программу курсы русского, немецкого или польского языков. Но никакой системы инспекции и контроля при этом не учредили, что и привело к предсказуемым результатам. Даже пятьдесят лет спустя русские власти все еще периодически издавали постановления о необходимости наладить обучение языкам в еврейских начальных школах [478] .

Ни один молодой еврей – выпускник традиционной школы с усиленным изучением Талмуда, не был подготовлен к поступлению в русское учебное заведение более высокой ступени, да, как правило, к этому и не стремился. С другой стороны, русские власти крайне изумлялись при виде такого поразительного явления, как русский еврей с университетским дипломом. Когда уроженец Курляндии, Симон Вульф, в 1816 г. выполнил все необходимые условия и получил степень кандидата права в Дерптском университете, совет факультета не разрешил ему добиваться степени доктора права. Решение профессоров поддержал Совет министров, нарушив тем самым статью 5 «Положения о евреях». Обе инстанции отказали Вульфу под тем предлогом, что для получения докторской степени необходимо изучать церковное право, а еврейская вера этого якобы не допускает. Вульфа ненадолго приняли на государственную службу – а это была единственная карьера, приличная выпускнику университета, – в Коллегию юстиции по делам Курляндии и Лифляндии. Впрочем, скоро отстранили от службы под тем же предлогом [479] . Неудивительно, что у Вульфа было мало последователей.

Столь же безуспешными оказались предусмотренные «Положением» меры по внедрению обязательной языковой подготовки раввинов под угрозой отстранения их от должности. (При этом было совершенно непонятно, как именно намеревается русское правительство смещать должностные лица, им не назначавшиеся, не контролируемые и ему не подчиненные.) Неосуществимы были и требования о том, чтобы еврейские купцы вели бухгалтерские книги на каком-нибудь языке, кроме еврейского. Даже вполне практичное правило о владении немецким, польским или русским языками евреями, избираемыми в городское самоуправление, выполнялось плохо. Об этом говорят бесконечные петиции о его отмене со стороны представителей еврейских общин в русских судах. «Положение» содержало и попытку устранить наиболее заметные внешние признаки чужеродности евреев для христианского окружения – лапсердаки, ермолки, пейсы. И все-таки ни одна императорская поездка по западным губерниям при Александре I и двух его преемниках не обходилась без последующего раздраженного запроса: почему на каждой рыночной площади, по всему пути следования, государю попадались на глаза толпы евреев в традиционных (и противозаконно носимых) одеяниях [480] .

Сохранив кагал как полусамостоятельный орган управления еврейской общиной, составители «Положения» 1804 г. с успехом перечеркнули собственное намерение ограничить власть раввината. По замыслу, судебные полномочия раввинов сводились к вопросам ритуала и вероучения – как будто в еврейской культуре можно с легкостью разграничить религиозное и светское начало. Если добавить к этому, что никакого надзора со стороны властей и здесь предусмотрено не было, то можно всерьез сомневаться в том, что «бет дин» – раввинский суд – лишился своей традиционной юрисдикции. Вызывает сомнение и эффективность запрета на право раввинов налагать проклятие и изгонять евреев из общины. Реальность такого положения дел признало и само русское правительство, дав в 1817 г. официальное разрешение раввинам налагать проклятие на виновных в контрабанде [481] . Также нельзя сказать, чтобы хоть кто-то из раввинов принялся за изучение предписанных языков, потому что и в середине XIX столетия власти все еще пытались осуществить эту химерическую мечту [482] . Итак, по сути дела, авторы «Положения» предоставили самим евреям выбирать, с какой скоростью пойдут у них преобразования в культурной сфере, а еврейское общество предпочло вообще не реагировать на призывы к реформам.

Из двух вышеназванных целей еврейской реформы правительство обращало большее внимание на «благоденствие коренного населения» (т. е. нееврейского). Оно же было неразрывно связано с необходимостью превращения евреев в «хороших подданных» с точки зрения экономики. Путь к достижению этих целей лежал через ограничение неугодной властям экономической деятельности евреев и поощрение их к новым, полезным занятиям – сельскому хозяйству и фабричному производству. В противоположность «тихому ободрению» просвещения, в экономических делах правительство было готово не жалеть реальных сил и развернуть широкую программу социального строительства.

Но прежде чем приступить к ее осуществлению, государственная власть была вынуждена объяснить, что она, собственно говоря, имела в виду. Так, срочных разъяснений требовала статья 34, не позволявшая евреям «…содержать никаких аренд, шинков, кабаков и постоялых дворов ни под своим, ни под чужим именем, ни продавать в них вина и даже жить в них, под каким бы то видом ни было, разве проездом». Неясность возникла из-за содержания русского термина «аренда». По-польски это слово применялось специально и исключительно для обозначения аренды в виноторговле, в русском же языке оно имело более широкое значение. Вопрос о том, что именно хотело ограничить правительство этой статьей «Положения». очень важен, так как евреи арендовали также мельницы, рыбные промыслы, продуктовые монополии, которые по новому закону могли оказаться под запретом наряду с производством спиртного.

Контекст, в котором был употреблен термин «аренда» в статье 34, говорил о том, что он касается именно торговли спиртным. Но 21 декабря 1805 г. власти ясно дали понять, что указанную статью надо понимать в более широком смысле. Специальным указом евреям запретили приобретать в аренду рыбные промыслы и мельницы, хотя и было сказано, что они «…почитаются от винного откупа и продажи вина особою статьею» [483] . Нигде в материалах Первого еврейского комитета не содержится соображении о желательности отстранения евреев от всякого арендаторства. Следовательно, административное постановление, расширявшее действие статьи 34, было не менее важно, чем сама эта статья. Чем же было обусловлено такое расширенное толкование закона?

Можно предположить, что центральные власти, намеренные раз и навсегда удалить евреев из сельской местности, захотели лишить их всех средств существования, но документального подтверждения этому не имеется. Переселение ускорило бы формирование сословий землепашцев и фабричных рабочих, которые власти по-прежнему рассчитывали создать среди евреев (впрочем, не делая для этого никаких непосредственных усилий ни на местном, ни на центральном уровне). Возможно также, что эти меры были нацелены против интересов польских помещиков западных губерний [484] .

В статье 35 перечислялись различной строгости наказания нарушителям закона, причем самым суровым была конфискация имений тех землевладельцев, которые разрешали евреям вести торговлю спиртным в своих владениях. Эти наказания стояли в документе даже раньше тех, что предназначались для евреев. Первый еврейский комитет в «Положении» признал, что польский помещик играл в эксплуатации крестьянства громадную роль. Отразилось в нем, без сомнения, и неверие властей в преданность польского дворянства русской короне. Расширительное толкование статьи 35 могло являться скрытым выпадом против поляков с помощью лишения их еврейских управляющих. Но такое объяснение не подтверждается никакими решительными мерами со стороны местного чиновничества в отношении непокорных магнатов или шляхты. Нет никаких данных о том, чтобы кто-то из польских землевладельцев привлекался к судебной ответственности по статье 35. Зато известно, что помещики действительно боролись за сохранение евреев у себя в имениях, высказываясь против проектов переселения и сопротивляясь реальным их перемещениям [485] . Сколь ни удобно было польским землевладельцам использовать евреев в роли козлов отпущения за дурное управление поместьями, сами по себе евреи были им еще нужнее как составная часть сельской экономики польских земель. Так что независимо от мотивировки закон в первую очередь поставил под прямую угрозу благосостояние многочисленных евреев, проживавших в сельской местности.