Чтение онлайн

На сухопутных театрах первая половина 1916 г. прошла в затяжных, в основном позиционных боях, в ходе которых успех переходил от одного блока к другому, не давая явного перевеса ни одной из сторон. Лишь летнее наступление русского Юго-западного фронта в Галиции и Буковине, известное как «брусиловский прорыв», и почти одновременная с ним наступательная операция франко-английских войск на р. Сомме, несмотря на огромные потери армий Антанты, позволили им перехватить стратегическую инициативу. Дали плоды усилия стран Согласия по наращиванию своего военного потенциала. К январю 1917 г. в их действующих армиях состояло 425 дивизий (из них 202 русских) против 331 дивизии у неприятеля, при общей численности вооруженных сил в 27 млн. человек против 10 млн. у стран германского блока. Годом раньше это соотношение выглядело как 365 дивизий у Антанты против 286 у ее противников (соответственно, 18 млн. под ружьем против 9 млн.). Между тем в самой России нарастала усталость от войны. Страна, а за ней и армия погружались в хаос. С начала военных действий личный состав фронтовых частей успел смениться 4-6 раз. Вновь прибывавшие запасные несли на передний край «революционную заразу», армия начала разлагаться, ее боеспособность стремительно падала. Антиправительственные и антивоенные настроения, упадок дисциплины как массовое явление стали наблюдаться и в сухопутных войсках (здесь это проявлялось в братаниях с противником [61] , дезертирстве, убийствах своих офицеров), и на флоте.

Долгожданный решающий перелом в войне командование Антанты связывало с весенне-летней кампанией следующего года. На 4-й межсоюзнической конференции в Шантийи в ноябре 1916 г. французское военное руководство предложило союзникам, продолжая сдерживать немцев в направлениях Соммы и Вердена и австрийцев у Изонцо, начать подготовку «мощных и плодотворных» наступательных операций весной 1917 г. на всех трех европейских фронтах одновременно{338}. Предложения французов получили единодушное одобрение, и это вновь наполнило оптимизмом русское командование и правящие круги. На исходе 1916 г. в приказе верховного главнокомандующего по армии и флоту царь подчеркнул, что разговоры о мире преждевременны, коль скоро «враг еще не изгнан из захваченных им областей», а исторические задачи России в войне «обладание Царьградом» и создание в своем составе «свободной Польши» пока не решены. «В военном отношении, технически, мы сильнее, чем когда-либо, утверждал он в январе 1917 г. скоро, весною, будет наступление, и я верю, что Бог даст нам победу, а тогда изменятся и настроения» в стране{339}. Начальник штаба Ставки генерал Алексеев предсказывал, что в ходе грядущего наступления немцы будут «буквально сметены, засыпаны нашими снарядами» и не смогут выдержать «феноменальной мощи» русского огня{340}. Великий князь Сергей Михайлович, полевой генерал-инспектор артиллерии, также считал, что весной 1917 г., как никогда хорошо подготовленные и оснащенные русские войска разобьют врага, правда, «если тыл не свяжет свободу наших действий» спровоцированной немцами революцией{341}.

Революция действительно была на подходе, однако неладно становилось уже и «наверху». Верховная власть утрачивала способность адекватно оценивать происходящее и реагировать на него. «Ну, что можно сделать с этим ребенком! — в отчаянии говорил о Николае II начальник штаба Ставки Алексеев протопресвитеру армии и флота в октябре 1916 г., комментируя свое желание уйти в отставку. — Пляшет над пропастью и… спокоен. Государством же правит безумная женщина, а около нее клубок грязных червей: Распутин, Вырубова, Штюрмер…»{342} Совещание командующих фронтами и армиями и начальников их штабов, созванное царем в Ставке в конце декабря 1916 г. специально для выработки плана весенней кампании 1917 г. и подготовки войск к наступлению, сорвала полученная из Царского Села телеграмма о кончине «незабвенного Григория, убитого в ночь на 17-е дек[абря старого стиля] извергами в доме Ф. Юсупова»{343}. Император в очередной раз предпочел интересы семьи и без колебаний покинул своих военачальников, спешно выехав в столицу. А «мы, — вспоминал один из генералов, приглашенных на несостоявшееся совещание, — вернулись домой, смущенные перерывом столь важного совещания из-за гибели Распутина и не ориентированные, в каком направлении вести боевую подготовку армий на 1917 год»{344}. Чины же Ставки, узнав о смерти придворного «старца», поздравляли друг друга, «целуясь, как в день Пасхи»{345}. Как свидетельствуют мемуаристы, в начале 1917 г. царь погрузился в глубокую апатию. План весенних операций, с которыми было связано столько радужных ожиданий, он утвердил лишь в последних числах января 1917 г. В преддверии решающего наступления вопросы снабжения русской армии стали главными на проходившей в феврале в Петрограде очередной конференции союзников, которая явилась самой представительной из всех. Однако принятые на ней решения уже не имели большого практического значения. 21 февраля 1917 г. делегаты Антанты отправились восвояси, а через считанные дни российское самодержавие пало.

Предпринятые Россией с начала войны мобилизационные меры отличались особой масштабностью. К 1914 г. численность российской армии составляла 1423 тыс. человек. В первые же недели военных действий в армию было призвано 3915 тыс. новобранцев и ратников ополчения. К декабрю 1914 г. общая численность мобилизованных составила уже 6538 тыс. человек. Мобилизация, несмотря на обширную территорию и огромные массы призывников, прошла в целом достаточно быстро и сравнительно организованно. К ноябрю 1915 г. в результате продолжавшихся призывов в армии оказалось 11 548 тыс., в 1916 г. на то же время — 14 295 тыс. человек. В 1917 г. численность призывников на 1 февраля составила 14 323, на 1 марта — 14 923 тыс. Всего за годы войны в армию, по разным данным, было призвано от 15,1 до 15,8 млн. военнообязанных (во Франции — около 9 млн., в Англии — 7,6 млн.). Вместе с получившими отсрочки военнообязанными, запасными и ополченцами, занятыми на оборонных заводах и насчитывавшими около 1,9 млн. человек, общая численность мобилизованных составляла около 17,6 млн., т. е. около половины всех трудоспособных мужчин. К сентябрю 1917 г. в действующей армии находилось около 7 млн. человек, с различными тыловыми службами — около 9 млн., во внутренних округах (запасные части, ополчение и т. п.) — около 1,8 млн.{346}

Огромные масштабы мобилизаций, в первые же месяцы увеличившие в несколько раз численность армии, беспрецедентная до того в мировой истории протяженность и подвижность линии фронтов, ожесточенность первых военных столкновений, вызвавшие повышенный расход вооружений и боеприпасов, поставили перед командованием множество проблем. Довольно скоро обнаружились все просчеты военных планов и программ. Уже в августе-сентябре 1914 г. начала ощущаться нехватка артиллерийских припасов, винтовочных патронов. С формированием новых стрелковых и запасных частей обнаружилась катастрофическая нехватка винтовок. Командующий Юго-западным фронтом Н.И. Иванов в октябре сообщал начальнику штаба Верховного главнокомандующего H. H. Янушкевичу, что источники пополнения артиллерийских припасов «иссякли совершенно». Между тем этот фронт на фоне поражений русской армии в Восточной Пруссии и сравнительных неудач в Польше добился определенных успехов в Галиции и потому снабжался лучше остальных фронтов. В конце декабря 1914 г. специально созданная комиссия, проанализировав положение с боеприпасами на этом фронте, подвергла критике деятельность ГАУ, не наладившего даже доставку снарядов со складов. Впоследствии Янушкевич признал, что «вопрос о недостатке артиллерийских снарядов, о недостатке винтовок и ружейных патронов возник в первые же месяцы войны». Причем вскоре этот вопрос, по его свидетельству, «принял прямо угрожающий характер, так как лишал армию не только возможности иметь активный успех над врагом, но даже противодействовать его наступательным действиям» {347} . Уже к концу 1914 г. довоенные запасы оказались практически исчерпанными. С декабря 1914 г. по март 1915 г. на фронт было отправлено менее трети требуемых снарядов и винтовок. В июне Янушкевич уже с отчаянием писал Сухомлинову о прямо «кричащих» сообщениях с позиций: «Нет снарядов, нет винтовок, нечем драться, измена» {348} . [62] Вскоре начали ощущаться затруднения и с обеспечением армии продовольствием и обмундированием. Затем с запада хлынул поток эвакуируемых предприятий, различного рода имуществ, беженцев. Транспортные проблемы усугубляло то обстоятельство, что все железные дороги в полосе фронтов перешли в ведение Ставки, которая контролировала работу около трети подвижного состава дорог, внося дополнительную дезорганизацию в оборот вагонного и паровозного парков. Однако первоначально все трудности обеспечения армии военное ведомство пыталось объяснить прежде всего неразберихой в тыловых структурах, нераспорядительностью ГАУ и интендантства, видя причину всего в проблемах снабжения, а не производства.

Следует иметь в виду, что кризис в производстве вооружений и боеприпасов, сложности с обеспечением ими армии на первом этапе охватили практически все воюющие страны, также ранее рассчитывавшие на ведение военных действий за счет запасов мирного времени. Осознав допущенный просчет, правительства противоборствующих держав взяли курс на создание военнорегулирующих органов по мобилизации и переводу экономики на военные рельсы. Созданы были различные по своим функциям, компетенции и степени вторжения в экономику учреждения — Министерство военной промышленности во Франции, Министерство снабжения в Англии, Военное управление в Германии и т. д. Россия несколько задержалась с организацией подобного типа учреждений. Более того, с созданием Ставки верховного главнокомандующего, во главе которой оказался вел. кн. Николай Николаевич, военный аппарат империи опять оказался расчлененным и нескоординированным. В структуре Ставки имелись следующие подразделения: служба генерал-квартирмейстера, ведавшая разработкой оперативных вопросов; управление начальника военных сообщений, руководившее эксплуатацией всех путей сообщения на театре военных действий; военно-морское управление; при начальнике штаба состояла дипломатическая часть и гражданская канцелярия. «Положение об управлении войсками в военное время», принятое буквально за три дня до начала войны, вообще не предусматривало создания при Ставке никакого специального органа, который ведал бы снабжением действующей армии. По первоначальному замыслу Ставка мыслилась только как орган, руководящий в основном оперативной деятельностью войск. Вопросами снабжения армий ведали особые хозяйственные отделы, которые возглавляли главные начальники снабжения. Деятельность их сводилась, как правило, к доставке предметов снабжения с армейских складов. Ставка не имела органа, так или иначе объединявшего армейские тыловые службы, хотя неоднократно предлагались проекты создания должности начальника тыла с наделением его самыми широкими полномочиями. Лишь 5 января 1916 г. было утверждено временное «положение» о полевом генерал-инспекторе артиллерии при главковерхе, на которого было возложено общее руководство и наблюдение за своевременным и планомерным снабжением действующей армии оружием и боеприпасами (УПАРТ), что несколько облегчило проблему взаимодействия Ставки и ГАУ{349}.

Первые мероприятия властей, так или иначе касавшиеся регулирования военно-экономических вопросов, фактически носили запретительный, достаточно разрозненный и несогласованный характер. Более или менее системный характер имело создание в августе 1914 г. при Главном управлении земледелия специального Управления для снабжения фронтов продовольствием (так называемая «Хлебармия»), имевшее на местах, хотя и не во всех губерниях, аппарат уполномоченных{350}. Обнародованные 29 августа 1914 г. «Правила о местностях, состоящих на военном положении» объявляли все прифронтовые районы на особом положении. Командующим армиями предоставлялись исключительно широкие полномочия — запрет или ограничение вывоза разного рода продовольствия и фуража из прифронтовой полосы, регулирование закупочных цен на продукты, предназначенные для армейских магазинов, частичное регулирование производства некоторых отраслей пищевой промышленности. Указ от 8 декабря того же года предоставлял такие же права командующим тыловыми военными округами, фактически распространив действие «правил» на территорию всей империи. По закону 17 февраля 1915 г. командующим округами, по согласованию с губернаторами и уполномоченными, предоставлялось право не только устанавливать в местностях, входящих в округ, предельные цены на продовольственные припасы, закупаемые для нужд армии, но и ограничивать их вывоз и даже производить их реквизицию{351}. Эти меры часто приводили к пресечению традиционного товарооборота, искусственно нарушая сложившиеся экономические связи между производящими и потребляющими регионами, вызывая конфликты между ведомствами, между военными властями и местной администрацией, которая нередко противодействовала распоряжению военных и даже отменяла их. Система запретов, игравшая, иногда в силу безвыходности ситуации, положительную роль в прифронтовой полосе, оказалась препятствием для проведения общеобязательных регулирующих мероприятий по мобилизации экономики в масштабах страны. Вскоре некоторые из них были отменены или ослаблены. Были предприняты и другие меры, носившие временный, часто случайный характер. В марте 1915 г. по повелению Николая II при Министерстве торговли и промышленности был создан специальный комитет по вопросам снабжения продовольствием населения, которое ранее было в компетенции МВД; министру путей сообщения Рухлову было поручено обеспечить контроль за добычей и вывозом угля в Донбассе. Так было положено начало путанице в сферах действия ведомств, крайне негативно сказавшейся на мобилизации экономики.

На фоне этих нараставших трудностей положение со снабжением армии вооружением и боеприпасами все более приобретало кризисный характер. Военное ведомство по-прежнему весьма сдержанно относилось к идее мобилизации частной промышленности, рассчитывая прежде всего на повышение производительности и расширение казенных заводов и на заграничные заказы. Посетивший 15 декабря 1914 г. Ставку император, выслушав доклады о снабжении армии винтовками и боеприпасами, «соизволил повелеть» прежде всего усилить заготовку орудийных снарядов, чтобы «ко времени заключения мира» иметь на каждое орудие по 2 тыс. выстрелов. Военный совет, формулируя задачи, вытекавшие из царского повеления, в своем журнале от 13 мая 1915 г. отметил, что это особенно важно, так как по окончании войны «наступит длительный период дипломатических переговоров, в течение коего наше государство должно быть готовым к возможным осложнениям». И опять-таки основной упор традиционно был сделан на казенные предприятия. Совет министров на заседании 29 мая согласился с мнением министра финансов П.Л. Барка и государственного контролера П.А. Харитонова, что не следует «возлагать преувеличенные надежды на снабжение вооружением наших сил путем насаждения в России частной промышленности». Более определенно позиция Совета министров в этом вопросе была заявлена в журнале заседания от 24 августа 1915 г. (утвержден императором 7 сентября), в котором прямо заявлялось, что «правительство отдает предпочтение, в смысле обеспечения потребностей государственной обороны, казенным заводам перед частными» и стоит на точке зрения о преимуществах обеспечения потребностей государственной обороны производительностью казенных заводов», стараясь по возможности не делать даже «частных отступлений от этой точки зрения»{352}.

Однако, несмотря на меры по повышению производительности казенных заводов (введение трехсменной работы, расширение заводских помещений и установку дополнительного оборудования, милитаризацию рабочих кадров и т. п.), удовлетворить постоянно растущие запросы армии не удавалось. К началу 1915 г. потребность фронта была определена Ставкой в 1,5 млн. винтовок единовременно и по 100–150 тыс. в месяц. Казенные оружейные заводы — а их было всего три — могли давать в месяц 71–78 тыс. винтовок, и лишь в марте 1916 г. их производительность поднялась до 100 тысяч. Но за это время потребность в них выросла еще более. Янушкевич, ставший к тому времени начальником одного из подразделений действующей армии, так описывал сложившуюся ситуацию: «Положение обострилось до невероятности, и части таяли безнадежно, имея в тылу по 400–600 человек безоружных, ожидавших свободные винтовки от убитых товарищей и в то же время мало к чему подготовленных»{353}. Не лучше обстояло дело и с винтовочными патронами. Заводы могли дать не более 100 млн. патронов в месяц, что составляло от 1/2 до 2/3 потребности армии. Ставка требовала также довести ежемесячный выпуск снарядов до 1,5 млн. шт. Выполнение этой программы, в свою очередь, потребовало увеличения производства пороха, взрывчатых веществ, гильз, дистанционных трубок и т. д., к чему ни казенные, ни частные предприятия оказались не готовы. Вскоре стало очевидно, что на помощь союзников, также израсходовавших довоенные припасы и только приступивших к мобилизации экономики, в ближайшее время рассчитывать не приходится. Привлечение частной промышленности происходило на основании законов и правил мирного времени и обставлялось массой формальностей, превращавшихся, по словам помощника начальника ГАУ генерала Е.М. Смысловского, «в искусственное фортификационное сооружение, связывающее по рукам и ногам заготовителя»{354}. Для существенного расширения военного производства и широкого привлечения частных предприятий требовались специальные станки, больше половины которых также были заказаны за границей. Но они в более или менее заметном количестве стали поступать лишь со второй половины 1915 г. Да и в привлечении предпринимателей к работе на оборону военное ведомство, следуя еще довоенным установкам, не проявляло особой инициативы. Правда, в сентябре 1914 г., не без давления Ставки, Сухомлинов провел несколько совещаний с представителями банков и частных фирм, уже имевших военные заказы. Обсуждался вопрос о возможности увеличения производства снарядов. При ежемесячной потребности в 1,5 млн. заводчики называли цифру в 500 тыс., ссылаясь на необходимость приобретения и установки нового оборудования. Прибывший на совещание генерал М.А. Беляев, в то время и. д. начальника Генерального штаба, ознакомившись с их предложениями, отреагировал весьма эмоционально, указывая на критическое положение с поставкой снарядов и требуя их производства по крайней мере втрое больше и «какой угодно ценой». По мнению присутствовавшего на совещании Смысловского, «полное раскрытие тайны генералом Беляевым только ухудшило дело, так как поставило поставщиков в положение хозяев, диктующих условия и цены, не говоря уже о колоссальном значении раскрытия истины о недостатке снарядов в стратегическом отношении». «Вряд ли самый искусный шпион в то время мог оказать такую громадную услугу нашим противникам, возмущался он, — обнаружив им истинное положение вещей, как это сделало выступление начальника русского Генерального штаба»{355}. В результате были заключены контракты с 20 крупнейшими частными заводами, являвшимися традиционными контрагентами военного ведомства, которые, действительно, взвинтили цены и получили под заказы авансы, субсидии на закупку оборудования и материалов, обязавшись поставить с января по октябрь 1915 г. около 7,7 млн. шт. корпусов 3-дм шрапнельных снарядов и гранат — всего на сумму около 89 млн. руб. Были заказаны также 3-дм полевые и горные пушки (1375 шт.), 6-дм гаубицы (160 шт.), 42-линейные скорострельные орудия (40 шт.), 48-лин. гаубицы (400 шт.), а также пулеметы (2100 шт.), винтовки и патроны к ним. Цифры эти были весьма скромные, уступавшие заявкам Ставки по некоторым видам вооружений в несколько раз. Причем сроки исполнения выданных заказов ограничивались сентябрем-октябрем 1915 г., когда рассчитывали на выяснение ситуации с возможным окончанием военных действий.

Из всего круга назревших проблем наибольшее беспокойство военных властей вызывало снабжение армии артиллерийскими снарядами. Ставка, критиковавшая военного министра за нераспорядительность, готова была принять меры по подчинению ГАУ непосредственно верховному главнокомандующему. По всеподданнейшему ходатайству вел. кн. Николая Николаевича от 1 января 1915 г. был разработан проект создания Особой распорядительной комиссии по артиллерийской части. Проект был одобрен Военным советом и 15 февраля 1915 г. утвержден императором. Комиссии, учрежденной все-таки в составе Военного министерства, вменялось в обязанность «всеми мерами способствовать обеспечению действующей армии предметами артиллерийского снаряжения путем наблюдения и контроля за действиями учреждений, занимающихся артснабжением: по использованию наличных средств борьбы, по заготовлению новых средств путем заказа, покупки, а также расширения производительности заводов, по применению новых изобретений в артиллерийской области и др.». Главной ее задачей признавалось «установление действительной связи между действующей армией и органами, ведающими изготовлением и снабжением предметами артиллерийского имущества». Комиссия должна была наблюдать как за деятельностью ГАУ и подведомственных ему организаций и лиц, так и за всеми причастными к заказам управления казенных и частных предприятий. Возглавил Комиссию генерал-инспектор артиллерии вел. кн. Сергей Михайлович, его заместителем был назначен начальник ГАУ Д.Д. Кузьмин-Караваев. Создание Комиссии не удовлетворило ни главковерха, рассчитывавшего таким образом напрямую подчинить себе ГАУ, ни военного министра.

Сергей Михайлович уже много лет был фактически полновластным хозяином ГАУ, хотя формально с 1908 г. его возглавлял Кузьмин-Караваев. Именно этим, видимо, объясняется первый же шаг августейшего председателя в стремлении придать динамику деятельности управления. Прежде всего он разослал на все заводы телеграмму с предложением перестроить работу предприятий на военный лад, отказавшись от заведенного бюрократического порядка: «Впредь предписываю прекратить все приемы мирного времени, как то: торги, предоставление планов, проектов и т. п. формальностей. Вы обязаны принимать все меры к усилению производительности вверенного Вам завода путем наличной покупки как материалов, так и станков, не спрашивая разрешения ни Главного артиллерийского управления, ни окружных военных советов. По всем выполненным мероприятиям испрашивайте утверждения уже сделанных распоряжений. Если дальнейшая Ваша деятельность не даст необходимых результатов, Вы будете в самый кратчайший срок уволены со службы. Если среди членов как хозяйственной, так и технической части есть лица, тормозящие Ваши мероприятия, предписываю беззамедлительно представить к увольнению с немедленным отстранением от должности»{356}. На первых порах эта циркулярная телеграмма произвела на заводах ведомства настоящий фурор. Но вскоре пришло отрезвление. Как отмечал впоследствии новый начальник ГАУ А.А. Маниковский, назначенный на эту должность 25 июня (7 июля) 1915 г., в положении о Комиссии содержалась весьма определенная оговорка (п. 8), гласившая, что «контроль и вообще отношение к частным и казенным заводам фактически не должны выходить из рамок действовавших законоположений, высочайше утвержденных постановлений Совета министров и междуведомственных соглашений»{357}. Постепенно старый порядок, предусматривавший проведение торгов при выдаче заказов, соблюдение массы формальностей при их оформлении, был восстановлен.