Чтение онлайн

Мне пришлось так подробно остановиться и на советско-польской войне потому, что по сей день не осознано как историками, так и обществом в целом, что из всех руководителей Советской России только Сталин имел верный, в реальном масштабе времени, взгляд на то, как надо было воевать с польскими агрессорами…

Если бы все боевые действия в советско-польской войне велись советской стороной по планам именно и только Сталина, то эта война оказалась бы для нас полностью успешной и победоносной !

А почему бы и нет?

До начала августа 1920 года ситуация на польско-советском фронте развивалась исключительно выгодно для нас, и ошалевшие от страха пилсудчики были готовы согласиться на границу по линии, предлагавшейся министром иностранных дел Англии Керзоном, то есть по линии «Гродно – Яловка – Немиров – Брест – Литовск – Дорогуск – Устилуг, восточнее Грубешува через Крылов, далее западнее Равы-Русской, восточнее Перемышля до Карпат».

Примерно так, повторяю, и прошла граница между Польшей и СССР в 1945 году.

Эту линию лорд Керзон предложил в ноте правительству РСФСР от 11 июля 1920 года. В тот день мы освободили Минск и успешно очищали от поляков всю Украину и Белоруссию.

Выйдя на этнически справедливую границу и не углубляясь в Польшу ради «марша на Варшаву», согласившись тогда , в начале августа, на мирные переговоры, мы полностью обеспечили бы свои государственные и национальные интересы путем выгодного нам мирного договора…

Конармия, оставшись подо Львовом, дополнительно стабилизировала бы ситуацию, а это укрепляло бы наши переговорные позиции.

В итоге Красная Армия окончательно укрепила бы свою репутацию грозной и динамичной боевой силы, а освободившись на западе, можно было бы быстро, к осени 1920 года, разбить Врангеля и в основном закончить Гражданскую войну, переходя к тем задачам, ради которых и совершалась Октябрьская революция, то есть к социалистическому преобразованию России в экономически развитое народное государство.

Вышло иначе – с точностью «до наоборот»…

Красная Армия понесла огромные потери, подорвала свою репутацию, отступила далеко на восток, и в результате по Рижскому мирному договору от 18 марта 1921 года граница прошла значительно восточнее линии Керзона.

К Польше отошли Западная Украина и Западная Белоруссия – то, что в пилсудской Польше назвали «восточными кресами».

Не лучшим образом получилось и с Врангелем…

Сталин исходил из возможности его разгрома уже к началу осени 1920 года. В интервью «Правде» от 11 июля 1920 года он прямо сказал, что «партия должна начертать на своем знамени новый очередной лозунг: «Помните о Врангеле»», «Смерть Врангелю!», и выражал тревогу по поводу того, что Врангель усиливается, а между тем «не видно, чтобы мы предпринимали что-либо особенное и серьезное против растущей опасности с юга».

Усилия Сталина привели, правда, к выделению из Юго-Западного фронта отдельного Южного фронта, но польская катастрофа оттянула конец Врангеля. Лишь в октябре Красная Армия предприняла наступление в Северной Таврии – по непролазной южной грязи, а 7 ноября 1920 года началась Чонгарско-Перекопская операция, которая завершилась 17 ноября полным освобождением Крыма.

Командующий фронтом Фрунзе направил в Москву телеграмму, сообщавшую о том, что «конница Буденного заняла Керчь, Южный фронт ликвидирован».

В СВЯЗИ с советско-польской войной надо обязательно сказать и вот что…

У подлинно крупной исторической фигуры (да и вообще – у ярко талантливого человека) обязательно обнаруживается то, что я называю «процентом с таланта». Перспективный лидер иногда совершает что-то или мыслит о чем-то, что имеет такой могучий исторический потенциал, о котором не догадывается сам автор идеи, взгляда или действий, но который создается сегодня и проявится лишь послепослезавтра…

В данном случае надо говорить, увы, о нереализованном потенциале, однако не реализованном не по вине Сталина. Я имею в виду ту политическую и геополитическую ситуацию, которая сложилась в Европе через почти двадцать лет после окончания советско-польской войны и которая в потенциале могла сложиться существенно иначе и намного удачнее для нас.

Если бы руководство РСФСР, включая Ленина, приняло взгляд Сталина, суть которого заключалась в том, что необходимой и достаточной целью войны должна стать для России исключительно « оборона Республики от вражеского нападения», то, как уже было сказано, война почти наверняка закончилась бы для России успешно, и государственная граница между Польшей и СССР уже тогда прошла бы по линии Керзона.

Это было бы, по вполне понятным соображениям, выгодно и полезно для России сразу, в реальном масштабе времени, и выгодно со всех точек зрения – политической, социальной, экономической, военной, культурной…

Но в обозримой исторической перспективе выигрыш России был бы еще более мощным и крайне судьбоносным.

Что означала бы поведенная по сталинскому плану и выигранная, а не проигранная война с Польшей?

А прежде всего то, что в политическом словаре 20–30-х годов не появились бы понятия «восточные кресы», «Западная Украина», «Западная Белоруссия»… А это, в свою очередь, означало бы, что Советскому Союзу не надо было бы, например, дважды укреплять границу – строить вначале «старую», а затем – «новую» линию укрепленных районов.

«Старая» (в понимании 1940 года) линия укреплений уже в 20-е годы прошла бы там, где в 1940 году начали строить «новую».

Совершенно иначе выстраивались бы отношения с намного более уязвимой Польшей. А главное – совершенно иначе, без вынужденных уступок и компромиссов, можно было бы выстраивать в конце 30-х годов отношения с Германией.

Немцам – при заносчивой и неуступчивой политике Польши – все равно пришлось бы как-то решать проблему Данцига, «Польского коридора» и т. д. (об этом предупреждал еще Ллойд Джордж в 1919 году!). Но при отсутствии нашей заинтересованности в возвращении в состав России западноукраинских и западнобелорусских земель, уже входивших бы в ее состав, у Сталина имелась бы намного большая свобода рук.

Скорее всего, Сталин все равно пошел бы на пакт с Германией – его заключение было для СССР необходимым и логичным объективно. Но позиция немцев при отсутствии серьезных «козырей» выглядела бы намного более слабой, и уступки с их стороны – еще более значительными.

При этом СССР был бы избавлен от вообще любых военных действий, от необходимости ввода войск на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии, от косвенных упреков в якобы участии в «агрессии Гитлера» и т. д.

Вот какую возможную перспективу закладывала позиция Сталина.

Жаль, не удалось!

Троцкие, склянские, тухачевские, смилги и т. д. помешали…

ТАК ИЛИ ИНАЧЕ, война закончилась, и Сталин от военных дел окончательно перешел к делам общеполитическим и государственным.

Конец 1920 года для него – это работа над запиской о создании боевых резервов Республики, над совершенствованием Наркомата рабоче-крестьянской инспекции, это участие в заседаниях Совнаркома и Политбюро.

16 октября он выезжает на Северный Кавказ и в Азербайджан.

Ростов-на-Дону…

Владикавказ…

Баку…

Участие в съездах народов Дагестана и народов Терской области…

В конце ноября 1920 года Сталин возвращается в Москву и принимает участие в подготовке VIII Всероссийского съезда Советов. С начала же 1921 года он надолго «оседает» в Москве, лишь с конца мая 1921 года по начало августа выехав в Нальчик на отдых.

Впрочем, более-менее полноценно он отдыхал и лечился всего месяц, а потом выехал в Тифлис и так включился в работу Кавказского бюро ЦК, что Ленин особой телеграммой запросил Орджоникидзе, почему Сталина оторвали от отдыха.

«Отдыхал» Сталин с перерывами до 8 августа, когда выехал из Нальчика в Москву, чтобы почти не выезжать из столицы, занимаясь сразу всем.

У меня нет сомнений в том, что уже после советско-польской войны, когда Ленин убедился в выдающейся трезвости мысли Сталина, авторитет Сталина у Ленина, и до этого немалый, быстро увеличивался.

Быстро рос авторитет Сталина и в партии – партия большевиков была в то время партией сражающейся, и большевики фронта, вернувшиеся в мирную жизнь из огня Гражданской войны, уже знали подлинную цену «товарищу Сталину».

Да и в тылу Сталина уже знали как человека дела, а если и слова – то надежного, крепкого слова. На VIII съезде партии, который прошел в Москве с 18 по 23 марта 1919 года, в самый разгар Гражданской войны, Сталин получил при выборах ЦК второе после Ленина число голосов. Почти столько же получил и «любимец партии» Бухарин, но он никогда выше положения «любимца» не поднимался, а в Сталине все более видели вождя .

В высшем кругу РКП (б) положение Сталина было менее признанно, и тут явно сыграло свою роль то, что Сталин, находясь с 1913 по 1917 год в далекой ссылке, выпал из активной партийной работы, а послеоктябрьская партийная верхушка состояла во многом из тех, кто находился до февраля 1917 года в эмиграции и, естественно, поддерживал с Лениным и друг с другом прямые связи – вплоть до общей эмигрантской жизни. Это, конечно, на первых послеоктябрьских порах играло свою роль – от житейской жизни ведь никуда не уйти даже политикам.

Но в стране начинал формироваться и второй руководящий слой, который не имел большого влияния до событий 1917 года, но который хорошо проявлял себя в деле уже не революционной, а государственной работы. И вот для этого слоя Сталин – как человек конкретного дела и верных конкретных деловых решений – был ближе.

То, что это так, показали уже ближайшие годы – первые годы мирной советской власти.

ДА, 1921 год стал первым относительно мирным годом в истории советской России.

Но бои на фронте сменились боями в политике.

Социальные процессы в России ХХ века и до революции отличались особой сложностью, а особенно остро и сложно обозначились проблемы строительства совершенно нового социального строя в стране, где противоречиво смешались несколько хозяйственных укладов, в стране многонациональной, с подорванной экономикой и в целом весьма отставшей от передовых стран…

Каждая из новых и острых проблем тогдашней России заслуживает отдельного исследования и почти ни одна за многие десятилетия не была исследована полноценно и объективно.

Однако моя задача все же иная, и я коснусь только одного, традиционно дискуссионного, хотя на деле вполне однозначного момента – противостояния Сталина и Троцкого в 20-е годы.

Обычно тему «Сталин – Троцкий» подают как окрашенную взаимной личной неприязнью, но все было иначе. Разногласия и противостояние имели не личный, и даже не личностный, а глубоко принципиальный характер. И объективное рассмотрение выявляет, с одной стороны, неизменно крупную государственную позицию по всем серьезным вопросам Сталина при мелочно амбициозной и неконструктивной, плохо продуманной позиции Троцкого – с другой стороны.

Впрочем, говоря в скобках, я не исключаю, что все сумбурные инициативы Троцкого на самом деле имели железную продуманность, но при этом целью их был подрыв, а не укрепление советской власти. Ведь – как на мой вкус – есть все основания рассматривать Льва Давидовича как одного из первых в СССР «кротов» космополитической Золотой Элиты.

Но это – тема особая и отдельная.

Говоря же о видимой стороне событий, сообщу вот что…

В марте 1921 года Сталин пишет Ленину письмо, которое мне придется процитировать подробно – оно того стоит:

Здесь комментировать нечего, а вот любопытную иллюстрацию я сейчас дам…

В 1995 году ряд бывших советских историков, «переквалифицировавшихся» в антисоветчики, опубликовали письма Сталина Молотову за 1925–1936 годы. И в предисловии к сборнику его составители сообщали, что Сталин в апреле 1926 года на пленуме ЦК обвинил Троцкого, возглавлявшего комиссию по строительству Днепровской станции и «бывшего горячим сторонником и пропагандистом этого начинания», в том, что Троцкий стремится нарушить баланс между финансовыми возможностями государства и темпом развития промышленности.