Россия за Сталина! Вождь народа против жуликов и воров
Шрифт:
Пестрая, очень пестрая биография была у Николая Ивановича Бухарина, всю жизнь собиравшего коллекцию бабочек и ценившего красоту не только чешуекрылых, но и красоту молоденьких женщин…
В 1918 году он шарахался влево, будучи «левым коммунистом», теперь вот шарахнулся вправо, а при всем при том шел прямиком тоже к заговорам, к государственной измене…
И в итоге — к пуле.
Виновен ли был в том Сталин?
Вернемся, однако, в год 1929-й…
Правый уклон Бухарина оказался для Сталина тяжелой неожиданностью и ударом, Сталин надеялся на единство в Политбюро, а тут — новый раскол…
И когда!
Накануне принятия 1-го пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР на 1929–1932 годы!
Удружил-таки Бухарин!
Ближе к концу книги я отдельно коснусь справедливости и правомерности оценок Сталина как якобы диктатора, Но уже сейчас скажу, что достаточно прочесть те места речи Сталина на пленуме ЦК и ЦКК в апреле 1929 года, которые относятся к Бухарину, чтобы убедиться в полном антидиктаторстве государственного и партийного стиля Сталина.
Сталин самым подробным образом разбирает поведение Бухарина, начиная с дореволюционных времен, анализирует ошибки Бухарина, и все это не для того, чтобы унизить или политически уничтожить оппонента, а для того, чтобы постараться переубедить друга и соратника, для того, чтобы жесткой и развернутой критикой встряхнуть его и заставить прийти в чувство после вдруг проявленного беспамятства!
Диктатор никогда и никого не убеждает — он только вещает и заранее уверен в том, что есть лишь две точки зрения — его и неправильная, Диктатор никогда не приглашает к размышлениям. Сталин же во всех своих публичных выступлениях всегда рассчитывал на то, что сказанное им будет побуждать думать, пробуждая мысль.
В случае массовой аудитории — вплоть до всей страны, чаще всего так и получалось: мысли и чувства Сталина доходили до умов и сердец народной массы, пробуждали ответные мысли и чувства, а в итоге становились исходными точками действий масс!
Но как редко подобный метод давал желаемый результат в том случае, когда Сталин пытался переубедить своих непосредственных коллег по руководству из числа как левых, так и правых оппозиционеров.
Думаю, объясняется это тем, что Сталин-то был человеком большого сердца и редкой души, а вот его оппоненты, увы, оказывались натурами иного — мелкого — склада.
Раз утвердившись в своих заблуждениях, они уже не желали и не могли признать интеллектуальное верховенство Сталина — как бы убедительно оно ни проявлялось.
С 16 ПО 23 АПРЕЛЯ 1929 года проходил пленум ЦК и ЦКК, где 22 апреля Сталин выступил с речью «О правом уклоне в ВКП (б)», продолжавшейся не один час.
Он говорил о многом: о НЭПе и рыночных отношениях, о крестьянстве, о темпах развития индустрии, о Бухарине как теоретике, о валютных резервах и посевных площадях, и сказал много нужного и дельного — как всегда.
Между прочим, Сталин сказал вот что:
«Чтобы провести план массового движения за колхозы и совхозы…необходимо прежде всего, чтобы партийную верхушку поддержала в этом деле в первую очередь партия в своей массе. А партия у нас миллионная, как известно. Следовательно, нужно убедить широкие партийные массы в правильности политики руководящей верхушки…»
И это — позиция «диктатора»?
Да полноте, господа!
Диктатор — диктует, предписывает. Собственно, само слово «диктатор» происходит от латинского «dictum» — «предписанный».
Сталин же не диктовал, не предписывал, не изрекал, а убеждал. Причем цитируемая выше речь была адресована не к массе, а как раз к партийной верхушке — членам ЦК и ЦКК, и в печать тогда не пошла.
В своей работе с массами Сталин тоже раз за разом разъяснял им свои идеи — через печать.
Конечно, противники Сталина из числа «верхушки» могли поступать так же (тот же Бухарин тогда был редактором «Правды»!). Но вот в чем была разница — идеи Сталина оказывались близки как партийной, так и самой широкой народной массе, а идеи Бухарина оказывались созвучными с желаниями лишь «верхушечных» слоев общества, то есть с желаниями нэпманов и кулаков!
Так за кем тогда была поддержка народа, взятого в своей массе?
Говоря о Бухарине, Сталин заявил, что, «вчера еще личные друзья», они теперь «расходятся в политике». И интересно в свете этого заявления то, как Сталин свою речь завершил!..
Он сказал:
«Некоторые товарищи настаивают на немедленном исключении Бухарина и Томского из Политбюро ЦК. Я не согласен с этими товарищами. По-моему, можно обойтись в настоящее время без такой крайней меры».
Ну и где же здесь «нетерпимость», «диктаторство» и «кровожадность»?
Бухарин был выведен из состава Политбюро лишь в ноябре 1929 года, но долго еще играл в СССР немалые роли, с 1934 года до момента ареста в феврале 1937 года редактировал вторую газету страны — «Известия»…
Томский был выведен из Политбюро еще позже — в 1930 году, но до 1934 года оставался членом ЦК, а потом был переведен в кандидаты в члены ЦК.
В 1936 году, когда его имя было упомянуто в связи с процессом Зиновьева и Каменева, Томский застрелился у себя на даче в подмосковном Болшеве, и сегодня не приходится сомневаться, что он поступил так, зная, что виновен в тех же преступлениях, за которые судили зиновьевцев.
Нет, Сталин не только не был нетерпим, но раз за разом выказывал, напротив, очень немалую терпимость к оппонентам — до тех пор, пока он считал их всего лишь заблуждающимися, а не врагами его дела.
В КОНЦЕ апреля 1929 года XVI конференция ВКП (б) приняла план первой пятилетки, а в 1930 году началось «наступление на кулака», и в документах ЦК была поставлена задача ускорения темпов коллективизации сельского хозяйства. Начинался, как оценил его Сталин, «великий перелом»…
Тема коллективизации в преломлении ее через личность и позицию Сталина не столько исследована, сколько замызгана, И даже появление в последнее время капитального исследования Елены Прудниковой на эту тему положения не исправило. Виновен в этом, конечно же, не автор исследования — просто правда о Сталине и коллективизации нынешнему обществу не очень-то нужна.
Тем не менее попробуем кое-что дополнительно прояснить. «Дополнительно» и потому, что немалая работа уже совершена Еленой Прудниковой, и потому, что на эту тему, но — другими словами, я не раз писал в прошлых своих книгах.
Писал я, кроме прочего, и о том, что Сталин, может быть, не пошел бы на форсирование коллективизации, при всей очевидности ее скорейшей необходимости, если бы не его знакомство с запиской члена коллегии Центрального статистического управления, крупнейшего статистика сельского хозяйства профессора Немчинова (1894–1964).