Чтение онлайн

В 1789 году корпоративные институты и гражданские права российской аристократии выглядели, безусловно, гораздо слабее, чем в большинстве европейских государств. Русский царь был исключительно сильной и деспотической фигурой. Но царь мог править в провинциях только при посредничестве класса помещиков, которых Павел I справедливо называл государственными сборщиками налогов и рекрутскими агентствами в деревне. Аристократические группировки при дворе боролись за власть и зависящие от нее материальные блага, создавая при этом фракции и контролируя ключевые посты на государственной службе, «Абсолютный» монарх, позволявший себе пренебрегать аристократическими интересами и настроениями, мог поплатиться жизнью за такую ошибку: восемнадцатый век был свидетелем целой серии дворцовых переворотов, за которыми стояли гвардейские полки, закончившихся свержением или убийством монархов. В период расцвета царской России с 1700 по 1850-е годы российская разновидность европейского союза между абсолютной монархией и привилегированной аристократией имела свои специфические и обычно не слишком симпатичные особенности. Правление самодержавного монарха и самодержавного владельца крепостных, не имеющее никаких юридических и законных ограничений, бывало подчас жестоким и варварским. И эта система не только являлась прямым следствием российской географической и исторической специфики, но также оказывалась исключительно эффективной в той мере, в какой правители и большая часть аристократии восемнадцатого века подразумевали успех.

Это было еще более справедливо по отношению к классу землевладельцев в российском центре империи. За время жизни четырех поколений после освобождения крестьян в 1861 году отношения государства и русского класса землевладельцев становились все более напряженными и неопределенными. Растущая власть бюрократии, обнищание многих помещиков, а также государственная приверженность быстрой индустриализации - все это в какой-то степени послужило отдалению некоторых частей традиционного правящего класса от режима. Однако близкая к успеху радикальная социальная революция 1905-1906 годов и экспроприация большого количества помещичьей земли снова бросили аристократию в объятия режима. Европейски образованные и обладавшие высокой культурой представители российских элит часто стыдились и возмущались отсутствием в России гарантированных гражданских и политических прав, а также считали постоянно попадавшую впросак и топорную царскую абсолютную монархию анахронизмом. Скандал с Распутиным, имевший какую-то прямо средневековую окраску, усиливал это чувство стыда. Но после революции 1905 года всем стало ясно5 что русское помещичье дворянство не переживет нового наступления демократии, выраженного либо поджогами и бунтами в их поместьях, либо голосованием крестьян в демократически избранном парламенте. Таким образом, после событий 1905 года царское полицейское государство приобрело новую легитимность в глазах большей части помещиков. После падения монархии в 1917 году экспроприация помещиков последовала незамедлительно. Только победа военной контрреволюции могла спасти российскую аристократию, как адмирал Хорти и генерал Франко, спасли высшее общество Венгрии и Испании.

Хорти Миклош (1868-1957) - контр-адмирал, главнокомандующий австро-венгерским флотом. Фашистский диктатор Венгрии в 1920-1944 годах.

Франко Баамонде Франсиско (1892-1975) - генерал, фашистский диктатор Испании, пришел к власти в 1939 году, свергнув республиканское правительство Народного фронта после трехлетней гражданской войны, в которой ему оказывали помощь фашистские Германия и Италия.

Крепостное право на огромной, открытой и малозаселенной равнине, управляемой очень небольшим и несовершенным бюрократическим аппаратом, привязывало трудовые ресурсы к земле и таким образом делало возможной эксплуатацию крестьянского труда дворянами-землевладельцами и правительственными сборщиками налогов. А в случае крестьянских волнений и беспорядков царская армия прекрасно справлялась со своими обязанностями. Для провинциального дворянства централизованная власть царя-самодержца была гораздо предпочтительнее ее единственно возможной в семнадцатом и восемнадцатом веках альтернативы - распада государства и аристократических клановых междоусобиц в польском стиле. И даже принимая во внимание, что наиболее родовитые аристократические семьи при царском дворе находились в исключительно привилегированном положении, провинциальный дворянин мог тем не менее рассчитывать на выгодную и престижную карьеру на царской военной или гражданской службе с очень неплохими шансами на то, что заслуги, удача или царская благосклонность в любой момент могут превратить неприметного провинциального дворянина в купающегося в роскоши магната. Для него это было куда более заманчивой перспективой, чем жизнь в качестве прихлебателя какой-нибудь местной аристократической клики. Между тем политическая стабильность, взвешенная политика и военная мощь, традиционно свойственные автократии, из поколения в поколение расширяли невероятно успешную территориальную экспансию в плодородные и полупустые сельскохозяйственные регионы. По мере распространения царских доминионов на юг и восток там, естественно, возникали земельные владения российского правящего класса. Для русского провинциального дворянина, как правило, владевшего на своей исторической великорусской родине не слишком плодородными и богатыми землями, которые к тому же приходилось делить между детьми и наследниками, завидная успешность территориальной экспансии государства была залогом его легитимности.

Закрепленные законом имущественные права были важнейшим, но вовсе не единственным фактором союза царя и дворянина, так же как политические и военные удачи царского режима были основным, но не единственным элементом его легитимности. Царизм, кроме того, приобретал популярность в глазах элиты благодаря богатой придворными увеселениями жизни самого пышного двора Европы. Не последнюю роль играло и умение царизма приспосабливать свою идеологию к меняющимся ценностям и культуре русской элиты, которая охотно отождествляла себя с династическим государством, чья история в определенной степени была историей их семей. Вдобавок со времен Петра I и вплоть до 1917 года Романовы постоянно создавали военные, административные, образовательные и прочие институты и корпорации, которые пользовались щедрым имперским покровительством и подчеркивали руководящую и привилегированную роль аристократии. На каждой стадии своей общественной жизни мужчина-аристократ чувствовал исторические, фамильные и патриотические узы, связывавшие элиту с династическим государством: дорога вела наверх от кадетских корпусов к мужскому братству гвардейских офицеров, через представление ко двору к, возможно, высокому правительственному посту. Дома на стене висела золотая сабля, полученная дедом за военную доблесть в сражениях с Наполеоном, и имперский рескрипт, объявляющий благодарность Петра I или Екатерины II за службу предков государству и династии. Крест, торжествующий над полумесяцем на куполе семейной церкви, означал участие предков в освобождении России от татар и, следовательно, подчеркивал роль семьи в самом основании российской независимости и величия-А если предки по мужской линии не были такими древними, славными или даже русскими, можно было тем не менее прикрыться коллективной памятью правящего класса.

Была определенная историческая логика и справедливость в том, что русская помещичья аристократия и самодержавный режим, тесно связанные на протяжении веков, должны были исчезнуть одновременно. Термин «самодержавие» часто используется неверно в российском контексте и имеет разнообразные значения. Однако в действительности это слово должно означать ни больше ни меньше как тот очевидный факт, что власть русского царя не ограничивалась конституцией, законами или представительскими институтами. Так было в 1550 году, так продолжалось в 1850 году и даже в значительной степени до самого 1917 года. Долгосрочное воздействие самодержавного образа правления на Российскую империю было значительным и вполне может быть приравнено к решающему воздействию парламентского правления и правовых норм на Британскую империю.

Говорить о российском режиме как о самодержавном не значит отрицать, что реалии управления огромной империей (особенно до 1850 года) при помощи небольшой и неадекватной государственной бюрократии автоматически вели к передаче значительной части властных полномочий местной аристократии. Имели место случаи, когда в некоторых регионах империи, завоеванных Петром I (правил в 1689-1725 годах) и его преемниками, традиционным представительским институтам и местным законам на протяжении жизни многих поколении удавалось сохраниться и даже расцвести. Балтийские провинции и Финляндия - самые наглядные примеры этого феномена. Но магистральное направление имперской политики, не всегда, впрочем, последовательной и, как правило, смягчаемой прагматическими заботами об административной эффективности и политической стабильности, было ориентировано на централизацию и гомогенизацию. Аннексированные территории в разной степени и с различной скоростью попадали под контроль Петербурга, а их собственная политическая идентичность и индивидуальные законы и институты слабели и часто исчезали совсем.

От государства, основанного на альянсе короны и аристократии в пределах великорусского центра, было бы естественно ожидать, что оно должно предпринять попытку установить подобное правление и за его пределами. Как заметил в начале девятнадцатого века один царский наместник, правительство в большей части нерусских регионов зависело от сотрудничества с местной аристократией, с «тем классом, который и по нашим законам, и по природе вещей играл такую важную роль во внутренней администрации». Стратегия союза с нерусской аристократией началась с кооптации татарской знати в пятнадцатом веке и впоследствии включала в себя, к примеру, чрезвычайно успешную инкорпорацию балтийского немецкого дворянства и украинского казачьего мелкопоместного дворянства в имперский правящий класс.

Такая инкорпорация означала для них возможность делать карьеру на имперской службе, которой и балтийские немцы, и украинцы воспользовались в таких масштабах, что это иногда вызывало зависть и неприятие у представителей чисто русской элиты. Однако с государственной точки зрения балтийская элита и украинцы были в восемнадцатом веке не только лучше образованны, чем россияне, но и с меньшей вероятностью могли стать членами оппозиционных аристократических сообществ и фракций. Царское правление давало местной аристократии гарантии безопасности ее собственности и статуса, а в некоторых случаях даже улучшало их. Украинское мелкопоместное дворянство, например, вместе с получением русского дворянского статуса получало право на обладание крепостными крестьянами. В последние годы шведского правления в балтийских провинциях корона конфисковала у местного дворянства огромные земельные участки, чтобы поддержать королевскую казну. При русском царском режиме эта практика прекратилась, и права собственности стали более надежными.

Ассимиляция в имперскую элиту и отождествление с царским государством в культурном смысле обычно не составляли труда для нерусских элит, хотя со временем это положение менялось. В пятнадцатом и шестнадцатом веках мусульманские и степные элиты обычно могли стать членами российского правящего класса, даже не обращаясь в православие. Однако к началу восемнадцатого века обращение стало необходимым даже для того, чтобы просто владеть землей, не говоря уже о доступе ко двору или правительственным постам. После реформ Петра европейские католики и протестанты легко растворялись в правящем классе, который становился все более космополитическим, - для этого не требовалось ни обращения в православие ^ ни усвоения специфических русских культурных ценностей и понятий. Однако в последние десятилетия царского правления бюрократическая элита становилась все более русской в этническом смысле, а государство начало отождествлять себя с культурой русского населения, русским языком и российскими интересами. При этом оно частично отдалилось от своих союзников среди нерусской элиты, хотя мера отдаления менялась от одной региональной элиты к другой и редко была полной. Даже там, где традиционные настроения аристократической лояльности государству Романовых ослабли, страх социальной революции все еще объединял приграничную аристократию с Романовыми.

Этого требовала сама логика автократии. Во-первых, великорусская автократия была чрезвычайно эффективным, чтобы не сказать безжалостным, механизмом для мобилизации человеческих и материальных ресурсов общества ради обеспечения государственных приоритетов и задач. Это было одним из элементов ее raison d'etre. Как заметила Екатерина II, правившая в 1762-1796 годах, раз уж существует такой административный механизм, то надо распространить эту испытанную систему на внешние провинции балтийского региона и Украины, которые по сравнению с великорусскими еще не вносили в полной мере свой потенциальный вклад налогами и рекрутами в царскую казну и армию. Похожая логика, только применяемая менее разумно, заставляла Петербург пытаться контролировать Финляндию в последние десятилетия жизни империи.

Административная стандартизация обычно снижала затраты и повышала эффективность. Она и в политическом смысле была более приемлема для режима, который считал самодержавие своим главным принципом. Царь-самодержец, привыкший к безоговорочному исполнению своих приказаний, мог находить обидной потребность приспосабливаться к местным законам и традициям. Это, к примеру, случилось с Александром I и Николаем I между 1815и1830 годами, после того как Польше была дарована конституция, очень либеральная по европейским стандартам. Более того, даже если монарх и соглашался сосуществовать с полуконституционными институтами и особыми законами в некоторых периферийных регионах империи, большая часть российской элиты могла быть с этим не согласна. Подданные императора во внешних провинциях могли, в конце концов, использовать свои законы и свободы для критики правительственной политики или для укрывания врагов государства, С ростом русского национализма для россиян стало вдвойне неприемлемо, что нерусские подданные царя пользовались правами и свободами, в которых было отказано его русским подданным. Еще в 1760-х годах русская знать выражала недовольство специальным статусом балтийского дворянства. Когда Александр I, правивший в 1801-1825 годах, даровал конституцию завоеванной Польше, но отказал в этом российской элите, гордой своей победой над Наполеоном, он вызвал взрыв хорошо понятной ярости, который привел к так называемому декабристскому движению, окончившемуся неудачной попыткой свержения абсолютной монархии в 1825 году. И это лишний раз подчеркнуло, что до тех пор, пока сама Великая Русь управляется самодержавно и централизованно, невозможно бесконечно поддерживать более свободные и законопослушные системы правления на окраинах империи. Самодержец мог милостиво позволить существовать традиционным институтам и свободам, как это сделали Петр I и Александр I, когда были аннексированы соответственно балтийские провинции в 1721 году и Финляндия - в 1809-м. Царь мог даже даровать конституцию приграничному региону, как Александр даровал ее Польше в 1818 году Но он никогда не чувствовал себя связанным никакими законными контрактами со своими подданными. Это, в конце концов, и составляло суть самодержавия. Подданные пользовались скорее привилегиями, чем правами. Попытки балтийских народов и финнов настаивать на том, что их местные привилегии являются частью договоров, по которым эти регионы были присоединены к Российской империи, всегда пресекались даже самыми либеральными из монархов.