Чтение онлайн

Карамзин, конечно, в чем-то преувеличивал. То же самое можно сказать о последующих поколениях интеллигенции, для которых разрыв масс и элиты стал идеей фикс. Эта навязчивая идея отражала горькое сознание радикальной интеллигенцией своей изоляции, причем не только от крестьянских или рабочих масс, но и от основной части правящего класса, духовенства и купечества. Кроме того* для людей, сделавших страстную приверженность делу народного благополучия своей религией, источником идентичности и смыслом всей жизни, была непереносима мысль о том, что невосприимчивые крестьяне не отвечали взаимностью на их любовь. Аналогичный раскол в обществе существовал и в Европе, где образованная элита пыталась объяснить мир с помощью рациональных научных методов, а невежественные массы объясняли мироустройство чудесным божественным промыслом. Даже во Франции второй половины девятнадцатого века эта пропасть все еще была значительной - И пока она существовала, подлинное национальное единство - не говоря уже о гражданском обществе -было невозможно.

Хотя озабоченность русской интеллигенции разрывом между элитой и массами и выглядит некоторым преувеличением, она, однако, не была надуманной. Август фон Гакстгаузен, один из самых информированных и уравновешенных экспертов по России времен Николая I, отмечал, что культурная пропасть между элитой и массами в России значительно шире, чем в Центральной и Западной Европе, И это, в общем, неудивительно, «Рационально мыслящая» элита Западной и Центральной Европы в значительной степени была естественным продуктом самого общества. В петровской России, наоборот, это была группа людей, экстренно созданная государственным декретом на базе явно иностранного образа мыслей, поведения и даже внешности и манеры одеваться. Более того, почти во всей Западной и даже Центральной Европе в любой отдельно взятый момент до 1917 года число «рационально мыслящих» людей было намного выше, чем в России. Отчасти это отражало влияние протестантства на массовую грамотность. Но помимо этого такое положение определялось общим уровнем относительного экономического и культурного развития. Австрийское правительство начало планировать введение всеобщего начального образования в последней четверти восемнадцатого века - в России оно было немыслимо в течение по крайней мере еще ста лет. Относительно низкий уровень грамотности царского общества углублял культурную пропасть между элитой и массами: он являлся дополнительной причиной, по которой в 1914 году русское общество было сильнее разделено и меньше походило на нацию, чем в 1550-м.

Гаксттаузен Август фон (1792-1Я66) - барон, исследователь русской общины, предпринял в 1842-1843 годах путешествие по России и опубликовал очень интересные наблюдения.

Украина и Белоруссия (Беларусь): неопределенности империи

ВО ВЗАИМООТНОШЕНИЯХ ИМПЕРИИ И НАЦИИ в России всегда присутствовала некоторая весьма значимая политическая неопределенность, истоки которой уходят в прошлое далеко за 1550 год. Были украинцы и белорусы отдельными народами или просто ветвями русской нации? Для украинского или белорусского националиста основная проблема заключается в том, что все три народа имеют множество общих традиционных признаков идентичности. Россия, Белоруссия и Украина входили в состав Киевской Руси, причем, как следует из самого названия, политическим и культурным центром этой Руси первоначально была столица нынешней Украины. Одна из ветвей киевской династии утвердилась в конце концов в Москве и образовала современное русское царство. Романовы являлись историческими наследниками московских Рюриковичей и могли, таким образом, притязать на все наследие Киевской Руси. Эти три народа были объединены православием и общим для них церковнославянским духовным языком. Исторически русским, украинцам и белорусам угрожали общие враги - поляки и татары. Этими фактами русская элита пыталась обосновать свое утверждение, что все три восточнославянских народа были фактически одной нацией - по крайней мере изначально. Сама постановка вопроса придавала этим дебатам дополнительную остроту. Ведь несмотря на постоянные противоречия между русскими националистами и националистами других республик в бывшем Советском Союзе, никому из русских не приходило в голову всерьез отрицать, что латыши или, например, грузины являются самостоятельными нациями. Точно так же многие англичане не отрицали самый факт существования шотландской нации, твердо веря в то же самое время, что она является частью более широкой британской идентичности.

Однако прежде всего враждебный характер дебатов усугублялся крайней важностью вопроса для всех заинтересованных сторон. Едва ли на протяжении двух последних столетий Россия смогла бы сохранять свой имперский статус великой державы без Украины. Как уже упоминалось, отделение Украины стало определяющим фактором развала Советского Союза, И сегодня, спустя десять лет, постсоветское устройство все еще далеко от идеала. Как на Украине, так и в России политическая стабильность и национальная идентичность остаются весьма хрупкими. Вопрос о том, являются три восточнославянских народа самостоятельными нациями или им суждено объединиться в некое более широкое государственное образование, до сих пор имеет огромную важность и вызывает жаркие споры.

Всегда было весьма затруднительно определить, является ли (или тем более являлась ли прежде) некая общность людей нацией. Тут многое зависит от терминологии и определений. В случае с Украиной наиболее существенным для настоящей главы представляется то, что в 1550 году еще не было предопределено, обретет Украина в конце концов собственную государственность или нет. Именно возможность различных вариантов в ее историческом развитии делает украинскую историю при царском и советском режимах такой важной и интересной для изучения. Но украинский случай, помимо прочего, высвечивает некоторую общую неопределенность империи как в концепции, так и в этом конкретном случае. Что справедливо для империи в целом, справедливо и в русском и советском контексте.

Эта глава начиналась уверенным утверждением, что история империи в России датируется началом 1550-х годов. Украинский или белорусский националист легко может с этим не согласиться. В конце концов, за несколько десятилетий до взятия Казани московский государь захватил территории, которые сейчас считаются основной частью Украины и Белоруссии. Фактически некоторые из этих земель были присоединены к Московскому царству даже раньше, чем последнее теоретически независимое великорусское княжество. Был ли захват украинской и белорусской территорий ранним примером российского империализма или это было восстановлением и консолидацией национальной территории? Где во времени и пространстве кончается национальное государство и начинается империя? Задаваться этими вопросами имеет смысл только в том случае, если есть нужда смягчить пафос догматических терминов, в которых ведутся споры по империи и империализму. Прагматичные московские государи, разумеется, были далеки от таких мыслей. В шестнадцатом веке основными для идентичности были религиозные, династические и исторические признаки. Язык и национальность масс не считались политически важными. В любом случае московские правители в шестнадцатом веке расширяли свою территорию там, где это только было возможно. Чтобы оправдать эти приобретения, они могли объявить и объявляли себя наследниками Чингисхана, византийского императора или великих князей Киева и Владимира. Ибо для безжалостных и прагматичных силовых политиков, правивших Москвой, было не слишком важно, насколько легитимным выглядел захват территории, если только территориальные ресурсы были надежно прикарманены. Однако официальные претензии царизма на то, что Украина и Белоруссия не были имперскими приобретениями, а являются исконными русскими землями, имеют большое значение для понимания последующей царской политики в этих регионах и еще большее - для понимания того, что сами русские думали о природе своей империи.

Глава 8. Царская империя: могущество, стратегия, закат

Политическая логика территориальной экспансии

В 1462 ГОДУ ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ МОСКОВСКИЙ правил на территории в 24 тысячи квадратных километров, В 1914 году под властью Николая II находилось 13,5 миллиона квадратных километров. Российское царское государство было одним из самых эффективных механизмов территориальной экспансии, когда-либо существовавших на нашей планете. Многие европейские исследователи времен девятнадцатого и качала двадцатого века считали, что это неумолимое, безжалостное и не ведающее преград наступление уже никогда нельзя будет остановить. По мере аннексии одной территории за другой, начиная с присоединения Новгорода в конце пятнадцатого века, постепенно исчезала отдельная политическая идентичность Московского царства, а все его ресурсы мобилизовались для усиления военной мощи и дальнейшей экспансии. Процесс начался с поглощения волжских ханств в 1550-х годах и продолжился завоеванием Сибири в семнадцатом веке. Основные украинские земли - включая Киев - были присоединены в 1654 году, и в течение следующих 150 лет украинская независимость была сведена до нуля. Восемнадцатый век стал свидетелем присоединения жизненно важных в стратегическом и коммерческом отношении балтийских провинций в 1721 году, а господство России на Восточной Балтике укрепилось после раздела Польши при Екатерине II и захвата Финляндии в 1809 году при Александре I. Важнейшие сельскохозяйственные районы Южной Украины и ее огромные запасы полезных ископаемых были приобретены после сокрушительных побед над Османской империей между 1768 и 1792 годами, а в конце восемнадцатого века Россия стала на Черном море доминирующей державой. Экспансия России на юг и восток в восемнадцатом веке обеспечила базы и ресурсы, которые использовались в девятнадцатом веке для завоевания Средней Азии и Закавказья,

Разумеется, при более подробном рассмотрении мы увидим, что процесс экспансии время от времени останавливался и даже обращался вспять, причем в некоторые моменты Российская империя была на грани катастрофы, Но затем терпеливо, настойчиво и неуклонно экспансия начиналась снова.

Еще в двенадцатом веке великорусские князья и крестьянское население предпринимали попытки продвижения на юг, в плодородные степи и вниз по Волге. Монголы на три столетия остановили этот процесс, но потом он возобновился, причем с потрясающим успехом. За годы так называемого Смутного времени в начале семнадцатого века государство распалось, и Россия практически перестала существовать как самостоятельная политическая единица. Но в семнадцатом веке она восстала из небытия, восстановила свои ресурсы, и в первые годы восемнадцатого века Петру I удалось добиться того, чего, несмотря на все усилия, не удалось сделать Ивану Грозному - захватить территории, которые мы сегодня называем Латвией и Эстонией. Честолюбивые планы экспансии в Закавказье и Средней Азии, которые вынашивал Петр 1? были еще слишком смелыми для своего времени и опять перенапрягли силы России. Многие тысячи русских солдат погибли от болезней и незнакомого климата во время петровского наступления вдоль берега Каспийского моря. Но эти цели были достигнуты в девятнадцатом веке. Точно так же, как амбициозные военные замыслы канцлера Остермана1, в 1737 году еще сильно превосходившие возможности России, были реализованы в войне против Османской империи в начале девятнадцатого века.

Остерман Андрей Иванович (Генрих Иоганн Фридрих) (1686-1747) -российский государственный деятель, дипломат, граф (1730). С 1723 года вице-президент Коллегии иностранных дел, в 1725-1741 годах - вице-канцлер. Член Верховного тайного совета. Фактический руководитель внутренней и внешней политики России при императрице Анне Ивановне. В 1741 году сослан Елизаветой Петровной в Березов.

Именно твердое намерение остановить неумолимое наступление российской державы лежало в основе решения Британии о начале войны в 1854 году. Во время Крымской войны лорд Палмерстон утверждал, что «для наилучшего и наиболее действенного обеспечения безопасности мирного будущего Европы следует отделить от России некоторые из пограничных территорий, приобретенных ею за последнее время, - Грузию, Черкесию, Крым, Бессарабию, Польшу и Финляндию... Россия все равно сможет оставаться огромной державой, но уже не будет иметь такого подавляющего преимущества в случае нападения на своих соседей». Россия потерпела поражение в Крымской войне, а оскорбительный Парижский договор 1856 года сильно ослабил ее позиции на Черном море. Однако через пятнадцать лет этот договор был разорван, и Россия получила возможность заново создать свой Черноморский флот. А тем временем Россия начала завоевание Средней Азии, что вызвало серьезнейшую озабоченность Британии. Между 1891 и 1902 годами Россия вела широкое наступление на Дальнем Востоке, и временами создавалось впечатление, что именно она сумеет получить главные дивиденды от приближающегося распада Китая.

Унизительное поражение от Японии и последовавшая за ним революция 1905 года в самой России, казалось, поставили под сомнение существование российского государства и империи. Но стабильность была восстановлена, и в 1907-1914 годах мир стал свидетелем поразительного экономического и военного роста России. Ни революция, ни дарованная в 1906 году половинчатая конституция никоим образом не изменили военную и экспансионистскую природу царизма. Ведущая консервативная газета «Новое время» в новогоднем выпуске 1914 года писала о «все же неутоленном стремлении к величию» русского народа. Впрочем, это высказывание в большей степени свидетельствует о настроениях российской элиты, чем о чаяниях русской крестьянской массы, которая на своих плечах несла все тяготы имперской политики. Если быстрое возрождение армии можно было объяснить оборонительными нуждами, то поспешное и весьма дорогостоящее воссоздание линкоров Балтийского флота вряд ли можно отнести к категории оборонных мероприятий. В 1907 году русское правительство потратило на нужды высшего образования 6,9 миллиона рублей, тогда как один линкор стоил 30 миллионов. К 1914 году целая эскадра балтийских линкоров была почти готова к выходу в море, и еще несколько кораблей находились в стадии строительства. Этот флот должен был поднять престиж России, придать ее стратегии необходимую гибкость и предоставить средства для достижения международных целей. Разрабатывались планы послать эскадру в Средиземное море, чтобы угрожать Константинополю с запада. В долгосрочной перспективе внушительный океанский флот мог стать одним из существенных факторов баланса сил между Британией и Германией, давая России рычаг для воздействия на обе стороны. Сэр Артур Николсон, бывший британский посол в Петербурге и впоследствии бессменный глава министерства иностранных дел, полагал в 1914 году, что Россия вскоре станет необычайно сильной страной и что Британии следует поэтому сохранять ее в качестве своего союзника. Теобальд фон Бетман-Гольвег, германский канцлер, относился к растущей мощи России с похожим чувством и опасался, что поколение спустя она станет хозяйкой в Центральной Европе. В 1914 году Германия развязала Первую мировую войну отчасти потому, что, по ее представлениям, именно в этот короткий отрезок времени существовала стратегическая возможность для нападения на Россию, а позже Россия уже станет слишком сильна, чтобы выступать против нее.

Николсон Артур, первый барон Карнок (1849-1928) - британский политический деятель и дипломат. Посол с Испании (1904-1905), посол в России (1905-1910), заместитель министра иностранных дел (1910-1916),

Бетман-Гольвег Теобальд (1856-1921) - германский государственный деятель. В 1905-1907 годах - министр внутренних дел Пруссии, в 1907-1909 годах - имперский министр внутренних дел и заместитель рейхсканцлера. В 1909-1917 годах- рейхсканцлер.

Иностранцы, считавшие экспансию естественной и неотъемлемой частью российской внешней политики, в целом не слишком ошибались. Как правило, экспансионистская политика - это следствие геополитической и внутреннеполитической логики. География практически диктовала русским экспансию на юг, в плодородные черноморские степи, и вниз по рекам к морским побережьям. Как только Россия закреплялась на побережье, возникала ясная стратегическая и экономическая необходимость контроля над «узкими местами» российской торговли - прежде всего над константинопольскими проливами. Геополитическая стратегия развития отдаленных пограничных территорий также автоматически подразумевала дальнейшую экспансию. К примеру, процветание российского дальневосточного региона непосредственно зависело от создания более широкой буферной зоны и более безопасного доступа к районам, производящим продовольствие.