Чтение онлайн

Панин сделал представление австрийскому послу в Петербурге князю Лобковичу, но последний, как водится, ответил, что, мол, «я не я и лошадь не моя», что ему кажется невероятным, чтобы в Венгрии вербовали и формировали конфедератов, и что Австрия даже не думает о поддержке Карла.

Панин передал эту информацию Сальдерну для сведения на предмет принятия мер предосторожности.

В августе поступили агентурные сведения из окружения прусского короля: французы собираются прислать в Польшу новый отряд офицеров числом 25 человек во главе с генералом Вноменилем. В переговорах герцога Эгильона с представителем конфедератов он якобы заявил, что Франция готова поддержать конфедератов главным образом присылкой в Польшу военных специалистов.

Когда в 1772 году Суворовым был взят Краков, там действительно попали в плен французские офицеры, которых Екатерина повелела отправить в Сибирь, рассматривая их не как пленных, а как преступников.

Не оставался в стороне от этих событий и кардинал Дурини, которого в какой-то момент под каким-то предлогом русская разведка предлагала арестовать. Но в Петербурге решили не трогать его и просили Ватикан напрямую и через сардинский двор убрать Дурини из Варшавы.

В такой обстановке вызревал план раздела Польши. Было бы ошибочным считать, что Россия явилась инициатором этого проекта, хотя такое впечатление и может возникнуть при ознакомлении с планом тогдашнего военного министра Чернышева, предложившего кандидатуру Станислава Понятовского. Ни один российский план не предусматривал ликвидацию Полыни как государственного образования. Подвижки русского двора в сторону раздела объясняются рядом серьезных причин, можно сказать, державного характера.

Во-первых, несмотря на значительные расходы и даже человеческие жертвы, в Польше не сложилась обстановка, позволявшая Петербургу рассматривать этого соседа в качестве союзника. Во-вторых, нависла угроза союза Австрии с Турцией против России. Отсюда озабоченное послание 5 декабря 1771 года Н.И. Панина русскому послу князю Голицыну в Вену, где он прямо указывает на то, что «здравая политика велит заранее готовиться на все возможные случаи», и прямо говорит о своем полном недоверии князю Кауницу и неверии в искренность его политики в отношении России {68} . В такой ситуации самым актуальным вопросом стала нейтрализация Австрии даже ценою согласия на предложение Фридриха разделить Польшу.

И наконец, третья — она видится главной в этом ряду — это внутреннее состояние России. Турецкая кампания истощила казну, легла тяжким бременем на крестьянство. Крестьянские восстания, как и движения «заводских крестьян», настоятельно требовали скорейшего прекращения войны. К тому же в 1770 году с театра военных действий занесли чуму, которая понемногу подбиралась к центру России. В декабре 1770 года появились первые чумные больные в Москве. 15 сентября здесь вспыхнуло восстание. Россия была накануне Пугачевского бунта. Н.И. Панин в начале 1772 года подает записку «Секретное мнение» о текущем положении:

«Каково есть настоящее положение дел наших, оное не требует никакого изъяснения, будучи само по себе довольно известно. Война с Портою Оттоманскою свирепствует еще в полном огне. Польша утопает в бедственнейшем междоусобии; дело независимости Крыма и прочих татарских орд не достигло по сю пору совершенства своего; а, напротив того, Венский Двор или, лучше сказать, первенствующий онаго министр князь Кауниц питает в сердце своем величайшую ненависть и явное недоброжелательство к успехам оружия нашего. Искры одной, так сказать, недостает к превращению оных из пассивного умозрения в сущий активитет. Все сии аспекты, сколь они в существе своем ни важны, не могли бы однакож ни частно, один без другого, ни все между собою совокупно столько значить, сколько они ныне начинают значить, по причине внутренняго нашего злоключения, которое распространением своим из Москвы в ближайшие уезды, а оттуда в самые отдаленные, может произвесть совершенную или, по крайней мере, весьма чувствительную остановку в разных государственных оборотах, нуждах и способах. Опасение сие не может быть почтено безвременным, когда уже и теперь многия неудобства ощутительны становятся в самом почти начале зла.

Обращаясь к сей неложной картине, нахожу я, что новыя в ней открывшаяся тени требуют и новых времени и обстоятельствам свойственных средств, а особливо подчинения их всех точным и исправно размеренным правилам, как по состоянию сил и ресурсов наших, так равным образом по количеству и важности опорствующих нам пружин» {69} .

«Секретное мнение» только подтверждает, насколько Н.И. Панин был обеспокоен внутренней ситуацией в стране. И пожалуй, только состояние дел внутри государства побудило его принять «свойственные средства».

Среди мер, призванных покончить с войной и усмирить восстания, буквально вздыбливался план раздела Польши. Для Панина — это якорь спасения в его дипломатической игре: сменить Северный союз на «новую систему» — русско-прусско-австрийский союз. В письме к Сальдерну от 11 июня 1771 года Панин пишет:

«В моем письме №4 заметил в. пр-ву, что сообщенное мною вам решение ея имп. вел-ва по польским делам является новою системою, согласно которой вам нужно будет вести нынешния ваши операции по замирению этого королевства; настоящим письмом я точнее объясню, в чем и каким образом ваш образ действий может и должен быть приспособлен к этому.

…Польша, как бы плачевно ни было положение ея дел, значительная держава по своему физическому положению. Несколько частей, которыя будут отделены от нея вследствие округления границ ея соседей, все-таки не помешают ей остаться в положении посредствующей державы, достаточно значительной для того, чтобы служить противовесом при соперничестве великих держав, и я соображался с этим, создавая этим округлением границ новое равновесие интересов и новую систему союза между тремя соседними с нею державами.

Поляки не могут ничего возразить против соглашений, к коим они сами подали повод непоследовательностью своего политического поведения относительно всех их соседей и своими бесконечными несогласиями, а Станислав Понятовский, будучи оставлен на своем престоле и на престоле народа, который всегда сохранит видное положение среди второстепенных держав Европы и который после испытанного им урока станет, быть может, благоразумнее и счастливее, не найдет свое будущее положение худшим, чем нынешнее или прошлое» {70} .

Ну что же, тут и горечь неудачи в Польше, и слабое утешение в том, что Польша-де еще достаточно велика, чтобы остаться «посредствующей державой». Но основная мысль послания заключается в том, чтобы новым тройственным союзом обеспечить себе скорейшее окончание войны.

Через два с половиной месяца — 28 августа 1771 года — Панин в переписке с Сальдерном вновь возвращается к этому вопросу и сообщает ему подробности плана осуществления раздела на основании своих переговоров с Пруссией:

«Мы должны отправляться от одного твердого и неизменного пункта — именно, что удастся ли убедить венский двор приступить к нашему соглашению с королем прусским, или же он останется в стороне, или формально воспротивится ему, во всяком случае, решено, что мы тем не менее будем его приводить в исполнение.

…Но как только дела назреют, вы будете об этом исправно и вовремя уведомлены, дабы ваши поступки были согласованы с ними к их успеху… Но главною вашею задачею будет — завербовать известное число лиц, которых мы могли бы пустить в дело, когда наступит к тому время… Если уж платить, то лучше платить ради наших интересов, чем их. Я полагаю, что весь этот огромный расход на конфедерацию, которая займется лишь замирением Польши, должен быть произведен лишь на такую конфедерацию, которая подчинится всем нашим условиям и наших союзников» {71} .