Чтение онлайн

Так сложился многовековый торговый рынок, определивший взаимосвязь горожан и кочевников. Эллины получили возможность торговать по всей степи — сами кочевники охраняли их право на торговлю, а степняки — селиться в городах, смешиваясь с эллинами. Постепенно все восточно-эллинские города становились полуэллинскими-полуварварскими, особенно Танаис, глубоко вдавшийся в края кочевников. Проникновение варваров в эллинскую среду зашло так далеко, что даже династия боспорских правителей вышла из полуварварского рода [72] , а быт эллинов, их культура и язык приобретали сарматские черты. Этот процесс коренился в существе тогдашнего рабовладельческого общества. Одряхлевшая, пресыщенная богатством и роскошью, пораженная неизлечимыми социальными недугами римская государственность пережила зенит своего могущества и клонилась к закату, а варвары были полны энергии. В стычках с имперскими войсками они осознали свои силы. Становилось очевидно, что Рим был нисходящим обществом, а мир варваров — восходящим. Приобщаясь к городской цивилизации, кочевники все с меньшей почтительностью судили об эллинах и ромеях и все с большей самоуверенностью судили о себе. Степь многому научилась у городов и, научившись, изготовилась поглотить их, как только пробьет час. Над Боспором нависли мрачные тучи — вот-вот блеснут молнии и сожгут многовековую эллинскую цивилизацию…

В эти предгрозовые дни караван судов прибыл в Танаис.

Город издали бросался в глаза: стены и башни будто вырастали из бугристого плато, придавая округе обжитой вид. За городскими стенами проживало множество людей, в окрестной степи паслись стада и широким полукругом зеленели возделанные поля. Танаис был сердцевиной края: из степных далей к нему тянулись караваны верблюдов и вьючных лошадей, из верховий реки Танаис и из Меотиды приходили корабли.

Караван, не убирая парусов, вошел в устье Танаиса, матросы налегли на весла, так как течение реки замедляло ход. Потом паруса были спущены, и суда по одному пристали к причалу, сложенному из необработанного серого камня. По краям каменную кладку скрепляли бревенчатые сваи, местами покосившиеся: весенние воды размывали причал, а городские власти не всегда справлялись с ремонтом пристани. Здесь уже стояло с десяток судов и вдвое больше — на якорях недалеко от берега. От пристани к городским воротам тянулась дорога, вдоль нее с обеих сторон высились стены из того же серого камня. Изнутри их усиливали врытые в землю столбы, скрепленные между собой перекладинами. За перекладины привязывали коней и верблюдов, а в случае необходимости на них могли стать воины, отражая возможный налет степняков на пристань. Тут же, в коридоре между стен, прилепились купеческие склады.

Обычно в порту не прекращалась деловая суета. Одни суда нагружались танаисскими товарами, чтобы направиться с ними в южные города, другие, наоборот, прибывали с юга полные товаров, предназначенных как для нужд танаисского населения, так и для торговли с кочевниками. Случалось, в порту скапливалось до сотни кораблей, прибывших отовсюду — из верховий реки Танаиса, из южнобоспорских и малоазийских городов, из северномеотийских поселений и ромейских гарнизонов, расквартированных по берегам Тавриды. Тогда одни спешили освободить свои трюмы от товаров, чтобы принять вместо них новые товары, другие запасались продовольствием, чтобы плыть дальше. От Танаиса не счесть торговых путей!

Но теперь танаисский порт был неузнаваем: ни одно судно не разгружалось. Корабли стояли готовые к отплытию, на нескольких из них шли плотницкие работы: надстраивались и усиливались борта, словно команды готовились к какому-то штурму или плаванию в особо бурных водах. У причала выстроились корабли иудея Самбиона. По мосткам непрерывной цепочкой двигались рабы: Самбион грузил свое имущество на корабли.

Самбион хотя и не принадлежал к могущественному фиасу [73] , исповедующему культ бога Высочайшего, и сохранил приверженность к Яхве, купцы-судовладельцы считались с ним: у него был здравый рассудок и безошибочная интуиция, что немало значило в коммерческих делах. Из Танаиса Самбион выезжал редко. В городе ему принадлежали шорная мастерская, мукомольня и рыбокоптильня. За сырьем для своего производства Самбион далеко не ездил: оно само плыло ему в руки. Рыбокоптильня приносила Самбиону неплохие доходы, хотя и не относилась к числу крупных. Самые крупные принадлежали эллинам. Меотида и Танаис с его бесчисленными протоками изобиловали осетровыми, а эллины превосходно умели коптить рыбу. Танаисские копчения пользовались успехом как на восточных рынках, так и в самом Риме. На специально оборудованных судах эллины возили в столицу и живых осетров — зажиточные римляне платили за эту деликатесную рыбу огромные деньги. Самбион не мог конкурировать с эллинами, зато, оставаясь в Танаисе, он без всякого риска для себя неторопливо приумножал свой капитал. Поддерживая деловые связи с наиболее влиятельными из танаитов, он через них обеспечивал себя выгодными заказами. В городе, кроме его шорной мастерской, работали десятки эллинских, но он успешно конкурировал с ними. Он скупал шкуры и незамедлительно пускал их в дело. В его мастерской вырабатывались добротные кожи, из которых шили обувь, одежду, упряжь, нарезали пояса и портупеи. Готовые изделия он продавал на городской агоре. Хлеб — рожь и ячмень — он скупал у окрестных землевладельцев. В его мукомольне с утра до вечера скрежетали зернотерки, перемалывая зерно в муку, а на муку спрос был круглый год, особенно зимой, когда цены на продукты возрастали. Невысокий, худощавый, подвижный, Самбион успевал всюду; он безошибочно оценивал местный рынок, что обеспечивало ему постоянные прибыли. Купцы-эллины ревниво оберегали свои привилегии в городе, но они не раз рекомендовали Самбиона в коллегию, занимающуюся решением проблем внутреннего, городского рынка: он ловко улаживал спорные рыночные конфликты в интересах наиболее влиятельной части танаитского населения. Естественно, что эллины относились к нему как к равноправному партнеру, хотя он и не разделял их культ бога Высочайшего.

Что теперь Самбион грузил свое имущество на корабли, не осталось незамеченным: он никогда ничего не делал, предварительно не рассчитав каждый свой последующий шаг.

С кораблей Зенона выкинули мостки, команды высыпали на берег. После долгого трудного пути приятно было почувствовать себя в безопасности, почти дома: в Танаисе у многих были знакомые, друзья, родственники, а у некоторых и семьи. От городских ворот к пристани уже спешили женщины и дети. На женщинах были длинные платья полуэллинско-полусарматского покроя: свободно ниспадающие, с короткими рукавами или без рукавов, они не стесняли движений и подчеркивали легкость и стройность женских фигур. Волосы у женщин были стянуты яркими лентами, на ногах надеты сандалии или легкие полусапожки. Одежда девочек напоминала женскую, мальчики были в рубашках и коротких штанах.

Встречались шумно, радость смешивалась с плачем: треть команды не вернулась, полегла в битве с готами.

Останя, взяв с собой Раша, поспешил к кораблю с лошадьми. Оба коня благополучно перенесли морское путешествие, но заметно похудели. Увидев хозяина, Лось заржал, а в голосе у него, кроме радости, Останя уловил упрек. Конь будто говорил ему: «Зачем ты оставил меня здесь?»

— Ничего, ничего! — успокоил его Останя. — Теперь будем вместе.

Он вывел Лося на берег, Раш вывел Фалеева коня. Когда кони утолили жажду, Останя предупредил Раша:

— Будешь с лошадьми!

Раш догадался, чего от него хотел хозяин. К приказу он отнесся без всякого энтузиазма: ему не хотелось отдаляться от своих покровителей.

— Держи! — Останя протянул ему нож — тог самый, который до плена висел у Раша на поясе.

Гот принял нож с радостью: рабу не полагалось никакого оружия, поэтому с ним и никто не считался; мужчина с ножом — уже не раб, и к нему иное отношение.

Фалей, Даринка и Авда наблюдали за ними. Ступив на берег, женщины наконец почувствовали, как спадает многодневное напряжение, не оставлявшее их в пути. Присутствие женщин и детей подействовало на них успокаивающе. Сарматский плен больше не грозил им, а городские сарматы речью, манерами и одеждой заметно отличались от своих кочевых собратьев. Увидев, что Останя поручил готу лошадей, Фалей одобрил решение своего молодого друга. Останя знал, что Раш не воспользуется своим новым положением и не ускачет на доверенных ему конях. Как россы и эллины, он был наглухо заперт в полукольце сарматской степи. Сама обстановка рождала солидарность между ними. Каждый здравомыслящий человек стремился к союзу с близкими по судьбе людьми. На Раша во всем теперь можно было положиться, и Останя понял это еще в Сегендше, когда отказался продать его сарматам. Укрепляя дружбу с готом, Фалей выбрал из добычи, доставшейся им в ночной битве, меч и лук Раша, передал Остане, а тот возвратил их Рашу.

Безоговорочное доверие, оказанное готу россом и эллином, растопило последний ледок его настороженности к ним. На лице у Раша выступил слабый румянец. Великодушие тех, кто по законам войны имел на него право, как на раба, покорило его. Он принял меч обеими руками, склонил голову в знак благодарности и выпрямился, будто стал выше ростом: он снова был воином, могущим постоять за себя, и у него были здесь друзья!

Изменившейся походкой, уверенной и легкой, он направился к коням.

Подобное превращение пережил и Фалей, когда воевода Добромил возвратил ему свободу и меч. Фалей знал: то, что теперь произошло с Рашем, необратимо, он уже никогда не будет их врагом…

Тем временем Зенон и Самбион обменялись приветствиями и отошли в сторону от толпы, чтобы поговорить без помех, да и лишние уши были им ни к чему. Зенона интересовали городские дела, а Самбиона — окрестные. Вопросы друг другу они задавали прямые, а отвечали на них осторожно, почти уклончиво: спрашивать легче, чем отвечать да еще в такие неустойчивые времена.

— Ты подогнал к пристани все свои суда. Море неспокойно, Самбион.

Иудей понимал, что имел в виду эллин: в море бури и пираты, осмотрительный купец не снаряжает сразу все свои корабли.

— В Феодосии меня ждут дела.

Для Зенона не было тайной, что Самбион сам распространял слух о том, что намерен отдохнуть от Танаиса с его постоянным напряжением, исходящем от сарматской степи, и возвратиться в Феодосию, где жила его большая семья. Но еще лучше Зенон знал, что Самбион полон сил и энергии и что, хотя он избегал в делах чрезмерного риска, он обладал сильной волей и незаурядным мужеством. С его предприимчивостью в Феодосии негде развернуться. Самое подходящее место для таких людей, как он, — Танаис, здесь поистине неисчерпаемые возможности. Без чрезвычайной нужды Самбион никогда не оставил бы свои мастерские, приносившие ему неизменный доход.

Самбион оглядел захваченные у пиратов суда, будто между прочим проговорил:

— Это корабли Самбатиона, я отдал бы за них своих рабов.

Купец Самбатион, компаньон и единоверец Самбиона, погиб в море в схватке с пиратами.

— Разве в Феодосии тебе не понадобятся рабы?

— На новом месте будут новые рабы.

Дело принимало серьезный оборот: Самбион действительно закрывал свои мастерские, а это означало, что городские дела совсем плохи, раз предприниматель отказывается от своих рабов. Ведь они не только умножают достояние рабовладельца — в смутные времена они могут быть и опасны…