Росские зори
Шрифт:
— Мы удаляемся от нашей земли…
— Лучше удалиться, а потом вернуться живым и невредимым, Евстафий, чем не вернуться никогда. Без коней нам далеко не уйти, а Фарак их не отдаст. Он согласился на обмен только потому, что уверен: мы у него в руках. Иди в каюту, отдохни. Я спал днем, а тебе надо выспаться.
— Ты прав. Пойду…
Слабая полоска света из иллюминатора падала на высокий чистый Даринкин лоб. Останя снял доспехи и оружие, потом осторожно приподнял полу плаща, лег рядом с женой.
— Останек… — прошептала Даринка, поворачиваясь к нему.
Они уснули и не заметили, как корабль снялся с якоря и двинулся в ночной темноте навстречу неизвестности.
В эту ночь сарматам было не до сна: запахло войной, а война — это борьба на истребление, до полного вытеснения или подчинения одного племени другим. Лихое время: законы обыкновенной жизни отметаются прочь, будущее человека ставится на карту, женщины и дети лишаются покровительства, право собственности утрачивается, а смерть в расцвете сил не удивляет никого; последовательность и постоянство сменяются бурными и неожиданными поворотами событий, привычные ценности пересматриваются, стоимость человека связывается с его способностью проливать кровь недруга, искусство и красота теряют свою притягательность, а главной, определяющей мерой бытия становится разящий меч. Человек сшибается с человеком, божество с божеством — Арес с Перуном, Перун с Донаром — молния против молнии, ум против ума, сила против силы. Такова война.
На обоих берегах Данапра светились костры. Между ними — широкая полоса воды и тонкая цепочка судов, над ними — мириады звезд и бледно-розовый лик луны, а вокруг — степи без конца и края: иди в любую сторону — и не найдешь границ. Люди около костров чего-то ждали, на что-то надеялись, что-то замышляли…
У Фарака давно закончился летучий военный совет, уже ушли вверх и вниз по берегу реки ночные дозоры с приказом смотреть, не приближается ли враг; уже послан на восток гонец — оповестить ближайшее кочевье, что на правом берегу Данапра появился грозный враг. Доскачет всадник до становища, сообщит новость и вернется назад, к отряду, а дальше ее понесут от кочевья к кочевью другие всадники, и к утру степь будет знать: враг у порога. Всколыхнутся кочевья, исторгнут из себя десятки, сотни, тысячи вооруженных всадников, и далеко покатится по степи гул от топота боевых коней: война!
Фарак сделал все, что мог в подобных обстоятельствах. Оставалось ждать, когда потускнеют костры — тогда суда снимутся с места и вместе с ними уйдет отряд Фарака. В эти часы Фарак не думал ни о пленницах в трюме корабля, ни о сыне воеводы Добромила: запахло войной, и не о добыче шла речь, а о жизни. Рядом с Фараком молча сидел Фаруд: кончилось время слов — начиналось время дел. Теперь кто кого перехитрит, обойдет, обгонит — в скачке не на жизнь, а на смерть. Растаяла и его обида на брата — не до того теперь, у порога враг…
Туман над рекой густел, луна скрылась за облаками, небо потемнело, потускнели костры.
Под покровом темноты от правого берега к левому потянулось множество длинных узких плотов, и на каждом цепочка темных людских комьев — пять-шесть, а то и больше, — всех не сосчитать. Они скользили по воде, будто невесомые. Люди оседлали их, как коней, и мерно выгребали щитами поперек реки. На левом берегу они наполовину выволакивали плоты из воды и спешили занять место в неудержимо рвущейся вперед людской массе: костры кочевников и, значит, корабли эллинов уже совсем близко — не опоздать бы к дележу добычи!
Еще немного, совсем немного! Глупые степняки даже не догадываются, как близок их конец. Готы ускоряют шаг, почти бегут; мечи обнажены, разум загнан в самые темные закоулки души. Громодышащий Донар, потрясатель небес, вселил в людскую толпу свою слепую ярость.
И вдруг сотни глоток издают рев проклятия: у костров никого нет, каравана тоже нет! Добыча ускользнула, как песок между пальцев. Хитрые эллины и сарматы обманули их!
Толпа хищно топчется на месте, не зная, на что израсходовать свою неиспользованную ярость, потом устремляется в погоню, но, пробежав с версту по берегу, останавливается: суда и всадники бесследно растворились в ночи. Еще с час ватага рыщет по сарматскому берегу и, не найдя никакой добычи, возвращается к плотам, проклиная ночь, эллинов и свою отяжелевшую от воды одежду.
А в это время верстах в семи от них вниз по реке другая ватага готов обрушилась на караван судов и сопровождавших его кочевников. Готские вожди тоже были искусны в военных хитростях. Значительно опережая караван, на сарматский берег устремились сотни легких плотов — из двух-трех бревен каждый, сотни видавших виды бойцов, жаждущих добычи. Одни выходили на берег, наскоро выливали из сапог воду и с именем своего громодышащего бога на устах кидались на опешивших от неожиданности степняков, а другие устремляли свои плавучие тараны на несущиеся мимо суда, сталкивались с ними, облепляли, как пчелы, хватались за борта, за весла, прыгали в привязанные к кораблям лодки и лезли, карабкались вверх на палубу. Рычание сошедшихся в смертельной схватке людей, крики боли, лязг металла, топот ног, всплеск воды от падающих тел наполнили ночной мир ненавистью и ужасом.
Сарматы опомнились и, повинуясь командам Фарака и Фаруда, стали кучно, образовав тяжелый панцирный щит. Готы яростно напирали, и хотя сарматские копья останавливали их — вал за валом, но натиск нападающих не ослабевал. «До-на-ар!..» — с яростным криком кидались они на степняков. Они разили сарматских коней, степняки падали в груды тел и здесь их добивали. Копья уже не помогали сарматам, в ход пошли мечи. Ни щит, ни подставленный меч не спасали от тяжкого сарматского меча — с размаху опущенный обеими руками, он не знал преграды, и горе сармату, если его меч разил только воздух — случалось, сам всадник по инерции падал под ноги собственного коня.
Жутко кричали раненые кони, дико вскрикивали люди — ужас витал над степью, будя в ней все живое. Нет ничего страшнее, чем битва человека с человеком… «Ар-ра!», «До-на-ар!».
Насмерть рубились люди, но имя готского бога звучало громче, готские мечи все чаше доставали живую плоть своих противников. Дети степей, повинуясь команде Фарака, пробили брешь в готском кольце и ускакали в степь, но не затем, чтобы спастись, а чтобы перевести дух и собрать вместе оставшихся в живых. Потом они развернулись и снова ринулись в битву, опять залязгал металл, опять ярость столкнулась с яростью. Готов было гораздо больше, чем сарматов, но кони и ночь помогали степнякам. Видя, что большинство судов прорвалось сквозь готское заграждение, они развернулись опять и ускакали, оставив пришельцам залитый кровью берег, усеянный телами убитых, раненых и умирающих…
Останю разбудил резкий толчок, от которого содрогнулся корпус корабля, и в следующий миг ночь взорвалась бурей яростных голосов. Он отстранил от себя испуганную Даринку, схватил меч и, как был, без доспехов, выскочил на палубу. В первое мгновенье он ничего не мог понять. Подумал было — сарматы, но тут же понял, что не они: на берегу шла ожесточенная битва. Готы!
Гребцы сидели на своих местах и изо всех сил налегали на весла, а по палубе метались темные фигуры. Лязгали мечи, рычали схватившиеся в поединке люди.
— Следи за бортом! — донеслось до Остани.
Он узнал голос Фалея и тут же заметил надвигающиеся на корабль узкие плоты.
— Полный ход! Полный ход! — гремел голос Зенона. Сам он с мечом в руке носился по палубе и то терялся среди дерущихся, то снова оказывался на виду.
Корабль стремительно летел в темноту — весла, пожалуй, еще никогда не врезались в воду с такой силой, как теперь. Готы, оглушенные ударами весел или сбитые корпусом корабля, падали в воду, тонули, гибли под килем второго судна, вплотную следующего за головным, но многие успевали ухватиться за борт и упорно лезли вверх на палубу. Мечи эллинов рубили им руки и головы, но самые ловкие и сильные достигали палубы и здесь схватывались с командой.