Чтение онлайн

— Военный, — выдержав театральную паузу, наконец произнес врач. — Муж был в заляпанной кровью форме. Причем не абы какой, а генеральской. К слову, очень просил не предавать случившееся огласке, полагаю, из репутационных опасений, потому попрошу вас — если можно, давайте пойдем навстречу его пожеланиям. Ясно, что он нам никак навредить не может, но кто знает…

— Ничего не могу гарантировать, — ответил юноша, наученный сегодняшним опытом и решивший от греха вообще никому никаких обещаний не давать. — По возможности — конечно, но кто знает, вдруг придется его опрашивать? Интересно, а остальные?

— Знаете, мне кажется, они тоже офицерские жены, — сообщил ему Либман. — Подтверждений нет, но есть предчувствия. А я им верю.

Олега после этих слов начали обуревать два противоречивых чувства. Сначала возник вполне объяснимый азарт, что неудивительно — он только что нашел общий признак в этом странном деле. А после пришло непонимание. Ну да, нашел, но что с ним делать? К чему применить? Где та точка соприкосновения, на которую завязаны безумие женщин и военная служба мужчин? Она, несомненно, есть, но ни одной мысли о том, что это может быть, ему в голову не приходило. Даже в порядке бреда.

— А можно поговорить с… — Ровнин замялся, не зная, как верно именовать пациенток больницы. Ну, не потерпевшими же? — С этими дамами?

— Конечно, — и не подумал спорить с ним медик. — Не уверен, что это вам принесет какую-то пользу, но извольте. Знаю, банальность, но что поделать, если правда такова.

— А почему пользы не будет?

— Особенность данного состояния в том, что пациент сам не знает точно, кто он, — пояснил Либман. — Следовательно, что он может рассказать вам о себе и своем прошлом? По крайней мере такого, что можно использовать для вашей… э-э-э-э-э… работы. Крайне трудно отделить фантомные воспоминания от настоящих, если рядом нет человека, хорошо знающего пациентку. А звучать и те и другие будут предельно искренне, уж поверьте. Если вообще будут, поскольку подобное состояние часто граничит с апатией.

И снова Олег убедился в том, что не стоит доверять кино и книгам на все сто процентов. Для него психушка была жутким местом, где все мрачно и неприятно, где по коридорам бродят жутковатого вида небритые люди в халатах, что-то бормочущие себе под нос, и каждые три минуты какой-то бедолага оглашает пространство жутким воплем.

Оказалось — ничего подобного. Нет, ручек на дверях на самом деле не оказалось и зеркал тоже, но все остальное было вполне пристойно. Никто на Олега не бросался, никто с глупым видом не хихикал и слюни не пускал. Да, бесспорно, дамы на том этаже, куда Либман привел юношу, были скорбны головой, но выражалось это скорее в отстраненности, чем в бурном проявлении чувств. Впрочем, может, их таких сюда всех и собрали, на этот этаж.

— Антошкина, — показал на невысокую худенькую женщину плечистый медбрат Петр, сопровождающий начальство и посетителя в этом царстве скорби. — Ольга. К тебе пришли.

— Пришли, — не отводя взгляда от какой-то только ей видимой точки на стене, повторила та. — Ришли. Ишли. Шли. Ли. И.

— Сейчас обратно слово конструировать начнет, — пояснил медбрат. — А если собьется, то примется сама с собой спорить.

— Илш, — точно подтверждая его слова, забубнила женщина. — Илиш. Не «илиш», а «илши». Поучи меня еще. Ничего путно сделать не в состоянии, за что ни берешься, все портишь! Хорошо-хорошо, илши. Илшир. Илшипр.

— О, а вот и Старыгина, — хлопнул Олега по плечу здоровяк. — Бредет неведомо куда.

И верно, невероятно худая женщина с изможденным лицом, шаркая разношенными тапками, прошла мимо них, причем ее взгляд напоминал тот, что был у Антошкиной. Пустой, безжизненный, направленный в никуда.

— Нет толка, — донесся до посетителей ее шепот. — Нет. Теперь — нет.

— Ничего другого от нее не слышал ни разу, — пояснил медбрат. — Да и остальные такие же. Пойдете смотреть? Они в палате. Голубева наверняка в окно смотрит и тоже с собою спорит, а Нараева в потолок таращится и молчит. Она вообще с постели встает лишь поесть и в туалет. Да и то, если не забудет.

— А Эткина? — уточнил Лев Аронович. — Новенькая?

— Не, нам такую еще не спускали, — помотал головой здоровяк. — Наверное, пока наверху.

— А пойдемте посмотрим на ту, которая спорит, — попросил его Олег. — Если можно.

— Чего нельзя? Пойдемте.

Если предыдущие дамы находились, скажем так, не в юношеском возрасте, то особа, стоящая у окна, являлась ровесницей Ревиной. Ну, может, на год-два старше была, но не больше.

И да, она с собой спорила. Тихо-тихо, еле слышно и очень однообразно, повторяя одни и те же слова.

— Неправильно. Нет — правильно. Неправильно-неправильно. Правильно. Только так правильно.

— Н-да, — произнес Олег, тронул девушку за локоть и спросил: — А чего правильно? И что неправильно?

— Правильно, — повернувшись к нему, заявила та. — Все правильно.

— Что именно? — повторил вопрос Ровнин.

— Все! — как бы удивляясь его непонятливости, пояснила Голубева, а после сдвинула брови и добавила, поворачиваясь к окну: — Нет, неправильно.

— Малоинформативно, — развел руки в стороны Либман. — Но что есть.

— Пойдемте отсюда, — печально произнес Ровнин. Ему вдруг эту хворую девушку очень сильно жалко стало. Молодая ведь совсем. И симпатичная.

— Правильно, — одобрил медбрат. — Да блин! Теперь полчаса буду, как она, говорить. Правильно, неправильно. Тьфу!

Они вышли из палаты, наткнувшись при этом на Старыгину, которая, видно, дошла до двери и теперь направлялась обратно.

— А их навещает кто? — глянув женщине вслед, спросил Олег.

— Да как сказать? — кивнул Петр. — Не то чтобы часто. Нет, сначала вон Старыгину муж то и дело посещал, а после перестал. Месяца два, наверное, нос не кажет. Ну или в другую смену приходит, не в мою. К Нараевой вообще не помню, чтобы кто-то наведывался. А вот Голубева — там да, раз в неделю лейтенант молоденький заглядывает, фрукты ей приносит.

— Вот! — обратил внимание Олега главврач. — Что я говорил? И снова муж военный.

— Не-не, не муж, — возразил ему медбрат. — Брат он ей. Хотя в целом — да, муж тоже военный, причем в чинах. Лейтенант что-то такое говорил, прорвало его разок. Молодой же, поделиться не с кем своей бедой, стыдно ему говорить кому-то, что сестра в дурке, а душа просит. Еще упоминал, что супруг вроде как в больнице лежал после того, как она сюда попала.

Либман проводил Ровнина до самого выхода из здания, а после осведомился:

— Ну, мой друг, что вы по этому поводу думаете?

— Пока ничего, — честно ответил ему юноша. — Выписал из карт адреса и телефоны, опрошу супругов. Они-то, в отличие от жен, в своем уме, верно?

— Если эти господа пожелают с вами общаться, — резонно заметил Лев Аронович. — Военные — публика специфическая, со своим образом мысли и укладом, с ними не всегда получается наладить контакт. Помню, один мне как-то раз пистолет к голове приставил и требовал, чтобы его сын немедленно стал таким, как прежде. Как я ему объяснил, что невротические нарушения психики по щелчку пальцев не проходят — сам не понимаю. Думал — все, права была мама, когда советовала на гинекологию пойти, а не на психиатрию.