Чтение онлайн

– Как бы вы назвали то, что существует между вами? – спрашивает Нири.

– Я скажу, как бы я это назвала. Присутствие.

– Что это значит? – переспрашивает Това.

– Что несмотря на то, что мы живем отдельно, где-то в глубине я всегда ощущаю ее присутствие. Мое отношение к ней я назвала глубоким и сложным, потому что я вижу в ней личность без всякой связи со мной; и я люблю то, что я вижу, люблю, ценю, уважаю. Некоторые мои подруги рассказывают, что когда их дочка рожала, они это чувствовали; одна из них проснулась среди ночи от страшной боли в животе, а потом оказалось, что это случилось именно в те минуты, когда ее дочка родила. У меня такой интуиции не было. Мы не одно целое; у каждой своя жизнь, свои чувства, своя боль. Когда она была беременна, я смотрела на ее живот и думала, что она живет сейчас сложной внутренней жизнью – не в смысле «духовной», – в которой никому постороннему по-настоящему нет места. Она и ее ребенок находились в своем, отделенном от всех мире, закрытом даже для меня семью замками. Это было потрясающе!

– Правильно, ваша дочка существовала в симбиозе со своим ребенком, – восторженно присоединяется к ней Това.

– Да, – нетерпеливо прерывает ее Рут, – но только с рождением ребенка этот симбиоз исчезает. После рождения симбиоза между людьми больше не существует: каждый из них – сам по себе, со своей индивидуальностью, своей судьбой, своими приоритетами. И очень важно, чтобы один не мешал другому. Даже если этот другой – мой собственный ребенок и я готова ради него на все, я не отдам ему своего «я». Что-то вроде эгоизма. Ну и что? Я же не требую от него жертвовать собой, подавлять свои желания.

Она переводит взгляд на Мики.

– Поймите, даже если ваша связь с дочкой начинается симбиозом, когда она еще у вас в животе, как только она рождается, этому приходит конец! Знаете, каждые роды у меня было такое чувство, будто моя голова втягивается внутрь и выходит отсюда, – ее рука скользит по внутренней стороне бедра, – как чулок, который выворачивают наизнанку. Как будто вы берете чулок, засовываете руку внутрь… и тянете его… и оттуда выходит другой человек. Как будто ты провалилась внутрь и вышла оттуда, превратившись в двоих. И теперь ты здесь, а он – там, и он это не ты. Когда дети были маленькие, они придумали игру. Они садились мне на колени, а потом скатывались по ногам, как по горке, и говорили: «Родились!» Им это страшно нравилось – каждый раз они заново рождались, заново отрывались от меня. Но не думайте, я тоже иногда забываю… Как-то, когда дочка была беременна, я ей сказала: «Правда, что ты тоже чувствуешь себя цветком, внутри которого уже созревает плод? По-моему, это непередаваемое ощущение!» – И знаете, что она мне ответила? – «Да, это должно быть потрясающее ощущение, я тебя понимаю. Но это ты так себя чувствовала. А я – нет; я просто чувствую себя беременной».

Рут, смеясь, разводит руками.

– И тут до меня дошло. Она просто поставила меня на место – спокойно, без обид: у тебя свои воспоминания о беременности, а у меня – свои. Она совершенно другая, в этом плане мы с ней абсолютно разные.

– Вы не только сами абсолютно разные, – сквозь смех поддерживает ее Анна, – вы еще и два разных поколения, и это очень заметно. Я имею в виду, что если я сравниваю себя во время моей первой беременности и мою дочку, то она, по-моему, вообще находится на другой планете. Все у нее распланировано, в основе всего – материальное состояние, положение и деньги. Им важны вещи, которые нам и в голову не приходили; у них уже все готово, осталось только родить ребенка. Поэтому я не считаю, что могу давать ей советы; у нее все проходит иначе, чем это было у меня. Я не касаюсь ее переживаний: мы говорим, к примеру, о том, что тошнота и рвота обычно длятся первые три месяца, а затем проходят; то есть мы обсуждаем чисто функциональные вопросы, а в душу я не лезу. Я не могу сказать, что вместе с ней прохожу ее беременность, что все, что с ней происходит, мне до боли знакомо, так как у меня было то же самое. Нет, совсем нет! Может, потому что вижу, что она совсем-совсем другая.

Последние слова Анны никого не оставляют равнодушной: женщины возбужденно переговариваются, размахивают руками, что-то доказывают и затихают только после того, как Нири встает со своего места.

– Я хочу подвести итог нашей встрече, – серьезно объявляет она, возвращаясь в круг. – Я сейчас процитирую определения, которыми вы пользовались, описывая ваши взаимоотношения, а вернее, вашу связь с дочками. Здесь не раз звучало: присутствие, часть меня, связанные пуповиной, часть моего тела. Все эти слова имеют как физическое, так и духовное содержание, а вместе вызывают сильное ощущение слияния, сплетения, в результате которого возникает вечный вопрос – где кончаюсь я и начинается она. Возможно, вы выбрали именно эти ассоциации потому, что ваше материнство стало частью вашего «я», вашего самоопределения, и поэтому оно неотделимо от вас ни в духовном, ни в физическом смысле. Кроме того, вы сегодня все вместе начертили ось ваших взаимоотношений. На одном ее полюсе разместились разрыв, чрезмерное отдаление или отчуждение – состояния, которые позволяют каждой из сторон быть независимой, оставаться абсолютно тем, кто ты есть, но таят в себе опасность тяжелого одиночества. На противоположном полюсе вы поместили симбиоз, чрезмерную близость, которые угрожают вашей независимости; они душат, стесняют, но и притягивают, дают чувство уверенности, общности, наполняют ваши действия смыслом. Как во всем, так и здесь, все, что чересчур, то – плохо, а значит, права Орна, которая еще в начале нашей встречи сказала, что необходимо всегда и во всем придерживаться золотой серединки.

Я выхожу из здания и продолжаю думать о волшебстве зарождения жизни; о том, что оно начинается с симбиоза матери и плода и кончается родами, когда боль первого расставания сливается с радостью освобождения. Здесь спрятано зерно амбивалентности, которое уже никогда не оставит мать: действительно ли она хочет (или может) отделить себя от дочки? так ли уж она хочет (или может) быть только собой, как это было до родов? У меня нет ответа.

По-видимому, это один из вечных неразрешимых конфликтов: если материнство и ребенок – это часть меня, то посвятить себя ребенку означает посвятить себя самой себе, а расстаться с ребенком – лишиться части самой себя; если материнство – это часть моего «я», что происходит со мной, когда его у меня отнимают?

Высвеченные ярким декоративным фонарем листья живой изгороди напоминают мне по цвету зеленовато-голубую шаль, в которую куталась Элла, приходя на наши встречи жаркими июльскими вечерами.

Что с ней? – продолжаю я свой немой диалог. – Хватит ли у нее сил подняться, выкарабкаться, вновь найти себя после того, как ее прежнее привычное «я» пропало вместе с исчезнувшей из ее жизни дочкой – дочкой и внучкой?

Я держу за вас кулаки, Элла!

Перед глазами всплывает картина: я и моя маленькая дочка в больнице. Все ее тельце покрыто сыпью, вялая крохотная ручка подсоединена к капельнице. Я сижу на кресле, обессиленная, измученная после бесконечной ночи в приемном покое; она уснула на мне, и я не смею шевельнуться.

Неожиданно в комнату входит мама, ее встревоженные ищущие глаза продолжают свой бег, не поспевая за ногами, которые уже привели ее в нужное помещение. И тут же из меня выплескивается поток слез, которые я удерживала за наглухо запертыми шлюзами все те долгие часы, пока «работала мамой»; я плачу беззвучно, чтобы, не дай бог, не разбудить Тамар. Мама подходит ко мне, ласково гладит меня по щекам, осторожно, чтобы не потревожить малышку, прижимает мою голову к себе, и я успокаиваюсь. Через какое-то время Тамар просыпается и, увидев бабушку, протягивает к ней ручки. Я передаю ее и делаю глубокий вдох. Можно передохнуть, мама с нами.

Вторник, утро. Я спускаюсь на улицу, где меня ждет такси. Возле него стоит Яир и торжественно открывает дверцу.

«Ты не можешь себе представить, как я волнуюсь, – говорю я ему, – сколько лет я не была за границей; я уже и не помню, как летают!» – «Для этого у нас есть летчик», – весело замечает он, и мы смеемся.

К вечеру мы оказываемся в гостинице. Пожилой мужчина в черной с бордовым форме официально улыбается и протягивает Яиру ключи. Он вежливо указывает нам на лифт, и я легко направляюсь туда, слегка разочарованная тем, что Яир заказал нам отдельные комнаты.

Закрыв за собой двери, я разбираю чемодан, размещаю сложенные вещи на полках, а платья и плащ вешаю на тяжелых деревянных плечиках в шкаф. В моем распоряжении час. Я наполняю ванну горячей водой и растягиваюсь в ней, расслабленная и умиротворенная. Теплый пар и воздушная пена пьянят и убаюкивают, мысли не спеша куда-то уходят, и незаметно появившаяся незнакомая мне улыбка уютно располагается на моих губах.

Мы ужинаем в маленьком кафе, которое Яир помнит еще из своих предыдущих поездок. Он настаивает, чтобы я заказала только самое лучшее, и уговаривает меня взять десерт, хотя знает, что к кофе прилагаются птифуры.

Как быстро мы сблизились, – думаю я, – а ведь у нас было только три настоящих длинных встречи после многочисленных, но мимолетных и незначительных встреч в клинике. И вот мы в Париже.

«Последний раз я была за границей, когда ездила с Эйнав в Амстердам, – рассказываю я ему и с удивлением отмечаю, что мой голос больше не дрожит, – она еще училась в гимназии, и это был мой сюрприз к ее Дню рождения. Кажется, что это было так давно…»

Мне становится грустно.