Рожденная в гетто
Шрифт:
У мамы Юли было два взрослых сына. Когда пришла советская власть в Литву, они дезертировали из армии и, естественно, в Советскую не пошли. Остались просто дома и занимались хозяйством.
Мама Юля Довторт (Даутартиене) была неграмотной, и все документы оформлял их сын Зигмас. Ребенка им выдали, няньку, которая сочла этого «арийского» ребенка жиденком, пристыдили. Уже в детском доме произошел конфуз. Маме Юле сказали, что девочка умница и блондинка, а выдали какое-то окровавленное месиво; но не бросать же «приболевшую внучку». Они до дому довезли меня в полной панике. Их обманули. Какая блондинка? Какой разговор? Это было пищащее создание, которое вот-вот должно умереть. Но верующие есть верующие. Они начали молить Бога о моем исцелении, слабо на это надеясь. Мои родители решили проверить, все ли получилось. И опять пришли к ним, до этого скитаясь несколько дней в лютый мороз в лесах.
Каков же был их ужас! Мама сначала решила:
– Это ошибка.
И убедить ее в обратном было невозможно, но потом по какой-то родинке, которую можно было отличить на этом кусочке кровавого мяса, меня признала.
Упросили попробовать спасти. Зигмас молчал. Решение было за мамой Юлей. Отец обещал, что будет приходить по ночам и пытаться достать лекарства и лечить меня.
Оставшись без крова, отец в первое время, переодевшись крестьянином, шел в город; там навещал своих довоенных знакомых фармацевтов. Кто-то захлопывал перед ним дверь, а кто-то давал лекарства и даже пригрел его с мамой на несколько дней, но долго их держать никто не мог. С этими лекарствами папа возвращался в Шилялис, так называлась деревня, и лечил. Прогулка километров на двадцать. И так каждую ночь. Глава семьи дедуня знал народную медицину, настаивал травы, промывал мои раны. Он, кстати, в деревне считался целителем. Меня выходили. Очень скоро, скорее, чем думали, я пришла в чувство и начала поправляться. Стали расти волосы. Я опять заговорила, правда, теперь уже только по-польски, как мама Юля и дедуня. Русский у меня, к счастью, после болезни не восстановился.
В последний приход отец взял с собой маму. Было холодно. Мама очень устала. Они увидели мужика на телеге. Остановили его. После двух, трех слов мужик стеганул лошадь и умчался. Родители поняли, что он догадался, кто они.
Про усталость забыли и быстро добрались до места. Зигмас и Иозас, второй сын, немедля загнали их в сарай и завалили дровами. Примчались немцы; обыскали весь дом, попрыгали и по дровам в сарае, но, никого не найдя, прямо спросили, не видели ли хозяева двух беглых евреев. Вальяжный, высокий, ухоженный Зигмас сказал, что пробегали какие-то, и указал куда. Когда немцы ринулись догонять, братья вытащили родителей из-под дров. Больше до самого освобождения они ко мне не приходили. Только оставили кому-то завещание. А я в них и не нуждалась. (Здесь и далее орфография и пунктуация сохранены. – Ред .)
« Мы, доктор Яков Абрамович и Броня (Браха) Майзель-Абрамович, живши перед войной Maironio 14 №, сообщаем своим родственникам, что 26 февраля 1944 г., желая спасти жизнь нашего ребенка, принуждены вручить свою доченьку Ариелу (Ариела) Абрамович под именем Brone Mazilyte род 24 октября 1941 г. семье Dовторт, которая на столько любезна и добра принять к себе ребенка на полное содержание. Мы просим родственников при первой возможности забрать нашу доченьку к себе и вырастить ее.
Семью Dовторт, которая возвратит вам ребенка хорошо наградить.
Подпись
Врачебный штамп доктора Абрамовича
1944.II.26»
Мама Юля и дедуня Довторты (Даутартасы) меня обожали; твердо поверили, что я их ребенок, соседям рассказали байку про дочь, которая, видимо, родила от немца и вскоре умерла, а они забрали ребенка. Меня окрестили в ближайшей церкви, водили туда каждое воскресенье, и я очень усердно молилась. Молитвы выучивала быстрее своих сельских сверстников. Все было отлично. Я даже ходила с другими деревенскими детьми в ставку СС, и немцы нам давали шоколад. Говорят, больше всех шоколада приносила я. Я производила лучшее впечатление, чем другие деревенские дети: уж очень была светленькая.
Однако, когда к нам приходили немцы, младший сын Владик, он стал впоследствии известным писателем, Владасом Даутартасом, меня старался увезти на лодке; ему было лет четырнадцать, он не доверял мне: а вдруг я еще как-то себя проявлю. Он был гимназистом и верил в наследственность. Он клал меня в лодку на дно, накрывал пиджаком и велел не высовываться, пока мы не приплывем на другой берег. И он вспоминал, что я, как послушная, умная собачка, тихо лежала в момент опасности до самого конца пути.
Все бы вообще забыли о моем прошлом, если бы не средний сын мамы Юли, Ленька. Ленька служил в полиции, уже был женат, имел детей, жутко пил, был неуправляем, все время тянул из родителей деньги и грозился меня выдать. Мама Юля плакала, денег ему давала, братья на него вообще не реагировали.
Когда отступали немцы, он ушел с ними, оставив жену и троих детей. Через много лет написал родителям письмо, благодарил за помощь его детям, звал свою семью в Канаду, а нас в гости. Хорошо устроился. Родители отвечать ему не стали, но через Владика передали, что знали о его угрозах. На что Ленька написал:
– Грозиться-то я – грозился, но не выдал же.
Это действительно было так, мог бы и обязан был это сделать, тем более полицай, но пути Господни неисповедимы. А мы его родственникам помогали. Они были внуками мамы Юли, и он меня не выдал.
Папа с мамой после скитания прибрели на хутор рядом с деревней Кулаутува, где до войны семья отца снимала дачу, и хозяин перевозил их туда из города. Он был немецкого происхождения. Русские уже наступали. Отец пообещал ему вознаграждение после войны, правда, надо было дожить, и Кумпайтисы, так звали хозяев, поселили моих молодых родителей под полом в хлеву с коровами или свиньями. И там они провели семь месяцев. Когда уже в пятидесятые годы мы снимали поблизости от них дачу, нам этот хлев показали. Скотина находилась сверху, а в подвале мои родители. По ночам они иногда могли вылезти подышать. Их аккуратно кормили, как и скотину, вовремя. Они выжили. При плохом исходе хозяева тоже рисковали жизнью, но они очень верили в возможности моего папы после войны; знали всю его семью – и не ошиблись. Они были зажиточными крестьянами и вполне могли отправиться в Сибирь. Первый эшелон «буржуев» отправили до войны; после войны шла вторая очередь, но в самом начале, сразу после освобождения, помощь евреям оценивалась как положительное качество; чуть позднее об этом лучше уже было не вспоминать, а напрочь забыть.
Отступая, немцы взорвали и сожгли гетто, и люди, которые ушли в подземные ходы, куда нас не взяли из-за меня – малолетки, сгорели заживо. Дедушку и бабушку в марте сорок четвертого года вместе с двумя тысячами других стариков и детей вывезли из гетто. По дороге они умерли, а возможно, их расстреляли. Остальных родственников вывезли, как я уже писала, в Эстонию и Польшу. Дяди с двоюродными братьями погибли, тети с дочерьми выжили. Погибла и тетя Ревека в лагере Штудхоф (Schtudhof). А ее сын, болевший полиомиелитом, инвалид, с мужем выжили, попали в Америку.
Вот как в письме описал мой отец эти события своему брату сразу после войны.
Дорогой брат!
Я послал тебе несколько писем три месяца назад, а заодно и Лео. Интересно получили ли вы их?
Пишу вам снова и надеюсь, что печальные вести о трагедии нашей семьи дойдут до вас.
Двадцать четвертого июля [1] 1941 года, спустя несколько дней после нападения нацистов на русских, я, Бэно, моя жена и ее дядя были беспричинно арестованы и посажены в Желтую тюрьму.
Жену мою, беременную, отпустили и благодаря усилиям ее и директора больницы, в которой я раньше работал, меня освободили.
Семь тысяч евреев, включая нашего брата Бэно, были переведены первого августа на Седьмой форт и в течение нескольких недель зверски убиты. Там они подверглись страшнейшим пыткам, какие только человеческое воображение может себе представить.
В гетто нацисты совершили серию убийств и терроризировали людей. Технику этих убийц-садистов трудно описать в письме.
После нескольких недель заключения часть гетто была окружена, и люди оттуда перевезены на Девятый форт, где они полуживыми были брошены в ямы. Еврейский госпиталь был подожжен, и все пациенты в нем сгорели заживо. Среди них был и наш дядя З. Каплан, который лежал там с сердечным приступом, полученным на принудительных работах.
Наша тетя Голди и их дочь Ребекка навещали его в это время и тоже там погибли.
В гетто мы жили все рядом. На принудительных работах меняли свою одежду у литовцев на хлеб, но это длилось недолго; немцы конфисковали всю нашу одежду.
Двадцать четвертого октября 1941 года нацисты ворвались в нашу квартиру и выбили окна. У моей жены был шок, и она родила дочку. Это случилось ночью без света и без еды.
Двадцать восьмого октября 1941 года нацисты с помощью до зубов вооруженной полиции окружили гетто, отделили родителей от детей, стариков и старух, и одиннадцать тысяч евреев были отправлены на Девятый форт, где их всех расстреляли. Большинство детей бросили живыми в ямы.
Наша мать попала в эту группу, но мне удалось продлить ее жизнь до двадцать шестого марта 1944 года.
И так, за исключением Бэно, мы все жили вместе в гетто. Макс, Анна, их дочь Ребекка, Рувим и я ходили на принудительные работы.
Наши рубашки, одежду, обувь, белье и одеяла мы меняли на хлеб. И каждый день нас мучили физически и морально и держали в страхе смерти.
Двадцать восьмого сентября 1943 года пять тысяч евреев были депортированы в Эстонию. Наш брат Рувим, Бася и их дети были среди них. Несколько человек, которым удалось вырваться из Эстонии и быть освобожденными Красной Армией, сказали нам, что они все были убиты или сожжены. Это зависело от того, в какой лагерь они попали. Маленькие дети и старики были убиты на Каунасском железнодорожном вокзале, где дети были отняты у родителей. Во всяком случае, наш брат Рувим и его семья погибли там. Когда Красная Армия подошла к литовской границе, мы узнали, что гетто в Вильнюсе было сожжено, что люди из гетто в Chavel [2] были депортированы в Таураге и там убиты.
В нашем гетто они уже начали разделять нас на группы. Это была подготовка к немедленному уничтожению …
… ( Страница утеряна. – А.С.)…
… ее на ступеньках литовского сиротского дома под литовским именем. Директор этого детского дома был моим коллегой, с кем я работал в госпитале до войны. Я оставил ему твой адрес, а также Лео и семьи Брони с просьбой, чтобы после войны они с вами связались и рассказали о моем ребенке, о гетто.
В ночь на четырнадцатое декабря 1943 года я вытащил Броню и нашего ребенка из гетто и оставил его у детского дома, как было организовано. Нам негде было скрыться, и на следующий день мы прокрались назад.
Тем временем нацисты начали депортировать людей в лагеря. Нашего брата Макса, Анну и их дочку, которая выросла красивой девочкой, отправили в декабре 1943 года в лагерь Сканзе. В гетто остались наши родители, Ребекка, Самуил, Иосиф, Броня и я. Жену мою и меня они тоже хотели послать в Scanze, где был Макс. Так как наш ребенок был в литовском детдоме, мы решили сбежать, вместо того чтобы идти в лагерь. Мы знали, что лагерь или гетто подразумевает смерть. Мы также хотели увидеть еще раз нашего ребенка. Третьего января 1944 года мы вырвались. В течение нескольких дней мы прятались в подвалах у интеллигентов. Никто не хотел нас держать долго, и мы были обездолены и бездомны. Я узнал, что наш ребенок серьезно болен и умирает в детдоме. Директор посоветовал мне забрать ее, так как узнали, что она еврейка. Была зима, и мы были без денег, одежды и еды.
В любой момент нацисты могли поймать нас и застрелить.
Броня и я бродили по деревням в надежде найти хорошего человека, который захотел бы взять умирающего еврейского ребенка, но мы не могли найти такого.
Скитаясь по деревням ночью и по лесу днем, мы добрались до Кулаутувы. Недалеко от леса был крестьянин Кумпайтис (он помогал моим родителям переезжать летом). Мы спрятались в подвале рядом со свинарником.
По ночам мы получали еду. Тем временем я также нашел бедного рыбака, который приютил моего ребенка из детского дома. В течение четырех недель мой ребенок боролся за жизнь.
По ночам я шел пятнадцать километров лечить ее и делать ей уколы. Она была в Раундондваре [3] . В конце концов она поправилась и была там еще семь месяцев.
Двадцать шестого марта 1944 года нацисты забрали несколько тысяч детей и стариков. Среди них были наши родители. Они обрекли наших мать и отца на страшную смерть с другими стариками и несколькими тысячами детей в возрасте от двух до двенадцати лет. Перед тем, как я убежал из лагеря, я с ними попрощался и запомнил слова моего отца. Он очень страдал и всегда говорил, что хотел бы жить, чтобы увидеть разгром нацистов.
Мать страдала, но никак этого не показывала.
После страшного истребления детей, когда они взяли и наших родителей, в гетто осталось еще несколько тысяч евреев, среди них Ребекка, Самуил и Иосиф.
Как я тебе уже сказал, мой брат Рувим и его семья были в Эстонии, Макс и его семья – в Scanze (Сканзе). Я и моя жена прятались в лесах. Когда Красная Армия перешла границу Литвы, наша сестра Ребекка и ее семья с несколькими тысячами других евреев были посланы в Данциг, куда Макс и его семья были отправлены из его лагеря. Люди, которые прятались в подвалах гетто Слободки, были все сожжены, и там все еще лежат трупы.
В Литве восемьсот или девятьсот евреев спаслись, а остальных настигла страшная смерть.
Третьего августа 1944 года Красная Армия спасла нас. Мы забрали свою дочь у рыбака и нашли ее красивым и здоровым ребенком.
Это вкратце трагедия нашей семьи вместе с еще несколькими сотнями тысяч евреев. Я напишу тебе снова в ближайшем будущем подробно.
Я работаю в госпитале и зарабатываю относительно достаточно …
(Страница утрачена. Конец утерян. – А.С.)
После гетто
Забрали меня в город не сразу. Я никуда не хотела уезжать. Держалась за юбку мамы Юли и говорила:
– День добрый пан, день добрый пани.
Как только мне начинали объяснять, что у меня есть еще другие родители, я рыдала. Только после нескольких их посещений маме Юле удалось оторвать меня от юбки. Родители рассказывали, что в первый же день после освобождения они пришли и увидели меня в саду. Я, перепачканная в соке, горстями запихивала в рот ягоды.