Чтение онлайн

– Ну, сидай. Говорить будем.

"Интересно девки пляшут! Котовский! Григорий Иванович! Собственной персоной. Живой. Хотя, если жив Фрунзе, почему бы и ему не быть живым? Некому оказалось того спятившего еврейчика надрючить? Отблагодарить, так сказать, спасителя. Или не успели? Ладно, разбираться будем потом. Сейчас-то как себя вести? Первый заместитель наркома по военно-морским делам, как ни как. Создатель, организатор и вдохновитель страшного и ужасного ОСНаза. И в моей камере. Это, до каких же высот моё дело взлетело? Ну, так и мы не хрен собачий, сын генерала Слащева. Пусть и приёмный. Значит, наглеть не будем, но и нагибать себя тоже не позволим. Ну что, поехали"?

– Куда прикажете садиться?

Заданный вопрос оказался не самым привычным. Да и голос, которым он был задан, звучал четко и твердо. Котовский слегка наклонил голову, ногой придвинул ближе второй табурет и, указав на него, проговорил:

– Сюда садись. Если не боязно.

– Да вроде как не мне бояться следует.

– Ну-ка, ну-ка...

– Охраны в камере нет, табурет не прикручен. А мне, судя по всему, терять нечего. Так хоть не напрасно.

Слащев ожидал вспышку начальственного гнева, а вместо него увидел в прищурившихся глазах Котовского одобрение и некоторое удивление.

– Терять человеку всегда есть чего. Вопрос только - ради чего. Один ради свободы других людей на смерть идёт, другой за собственный барыш удавиться. Тебе цена, какая?

– А мне цена простая - умереть не боюсь, но не бессмысленно.

– И какой великий смысл в том, чтобы как ты это сделал, нарваться на дурную пулю?

– А смысл в том, что никто не имеет права оскорблять то, за что другие люди жизнь отдавали. В каких бы высоких чинах он ни пребывал, и какие бы высокие посты ни занимал. И уж тем более, когда самому не приходилось рисковать ни чем, кроме прыща на заднице.

– То есть "За единую и неделимую"?

– А мы, в какой стране живём? И какой страны дети? Царя погнали, власть теперь своя, трудовая. Чем плоха единая и неделимая народная Россия? И те, кто за "За единую и неделимую" жизни клали, делали это не за царя, а за Отечество, за Россию.

– Ну да... Только чтобы вернуть обратно фабрики, мануфактуры и имения?

– Да какие у армейских прапорщиков и капитанов имения? Отец мой целый генерал, и то имения не нажил. А вот кое-кто, после победы в гражданской, очень даже нажил. Даже приходилось слышать, как товарищ Фрунзе кое-кого за лысые муды из личного имения вытаскивал. Рассказать кого?

– А разве борьба за народное счастье, тяготы и лишения не должны быть вознаграждены? Должны же быть отмечены "выдающийся вклад" и "большие заслуги".

– А за что тогда человек боролся? За всеобщее равенство или за вознаграждение? Лиха хлебали все. А потом? Одному - дополнительный паёк из ржавой селёдки, а другому - барахло из барского имения? Потому что у второго "заслуги" больше? И кто, кстати сказать, эти самые "заслуги" измерял? И чем?

Слащев от накатившей злости сжал зубы. Сразу вспомнились толпы реформаторов из его бывшего времени. Жадные, наглые, крикливые, прущие по головам других к вожделенной кормушке. И при этом строящие из себя целомудренных борцов за народное благо. Как девственница в борделе. Без конца повторяющие: "Всё во имя человека, всё для блага человека". И не забывающие при этом указать на себя пальцем. Вдохнул и выдохнул сквозь зубы. Отпустило.

– Вот, значит, как ты мыслишь... Не зря, выходит, тебя семья старого большевика и выдающегося революционера не любит. Не признаешь, понимаешь, заслуг у кого надо, анархист... Собственно, я увидел что хотел, поэтому заканчиваем с лирикой и переходим к делу. И перестань тужиться, называй меня товарищ Котовский. А то аж чуть из штанов не выпрыгиваешь, не знаешь, как обратиться.

"Интересное дело. Товарищ Котовский, товарищ Фрунзе, товарищ Сталин... Ни званий, ни титулов, ни должностей. Прямо эпидемия скромности какая-то. Интересно кто заразил? Глупый вопрос... Оказывается и хорошим, правильным тоже можно заразиться".

– А дело у тебя следующее. Хреновое дело. Ты совершил тяжелейшее воинское преступление - покушение на жизнь старшего по званию. К тому же, близкого родственника одного из членов Политбюро. Покушение было настолько очевидным и реальным, что охранник вынужден был применить оружие. При "правильном" освещении - это терроризм. Отягощённый, естественно, покушением на советскую власть. По нашим законам за это полагается, сам знаешь что. Допустим, мы возьмем грех на душу и слегка исправим "правильное" освещение. Как думаешь, сколько ты проживешь, если мы тебя прямо сейчас отпустим? Фигура ты не великая, поэтому автомобильную катастрофу тебе устраивать никто не будет. Прирежут в ближайшей подворотне и дело с концом. Мало ли у нас пока еще уголовников на свободе? Сильно ты, однако, заслуженную семью обидел.

– Замучаются прирезать.

– Они ребята упорные. Один раз не выйдет, попробуют еще. Когда-то ты промашку да дашь. Да и не дело это - оглядываться постоянно. Делом нужно заниматься. И дело такое у меня для тебя есть. Сейчас я это увидел сам. Вариантов у тебя два. Первый - ты прямо из камеры отправляешься в трибунал, как это по закону положено, и пытаешься сохранить себе жизнь там, доказывая, что ты не верблюд. Причем, учитывая нынешнюю политическую ситуацию, есть серьёзные основания сомневаться, что тебе это удастся. Второй - ты принимаешь моё предложение и исчезаешь. Ведь можно считать, что ты в любом случае покойник. Либо по трибуналу, либо охранник всё-таки удачно попал. Исчезаешь на время. Чтобы потом, воскреснув, делать дела, которые таким воскресшим покойникам делать и полагается. Надеюсь, не считаешь, что предлагаю тебе государственный переворот готовить? Решать нужно прямо сейчас. У меня и другие дела есть. Россия, она, знаешь ли, не из одних Слащёвых состоит.

– Да нет у меня никаких вариантов. Форму эту я одел не просто так. Служу России и Родине. Пытаюсь служить. В меру понимания и способностей. И готов служить дальше.

– Ну, вот и славно. Товарищ Фрунзе вместе с твоим отцом мне именно так и сказали. Что ты именно так и решишь. Что делать дальше - тебе мой помощник расскажет. А мне, извини, пора. Егоров!

Дверь в камеру мгновенно распахнулась и в середине камеры каким-то мгновенным, но плавно-текучим движением возник человек. Он замер, но в его позе явно чувствовалась готовность и сила хищника. Способного мгновенно разорвать противника. Котовский медленно поднялся со скрипнувшего табурета.

– А ты говорил охраны нет. Ну-ну.

Слащев проводил выходившего из камеры замнаркома глазами и, немного повернувшись, посмотрел на Егорова. Тот с каким-то непонятным выражением сам смотрел на него.

– Грамотно выступил. Сказал бы даже - красиво. Чья школа?

– Та же, что и твоя. Не удивляйся, что знаю. Позапрошлой зимой на общеармейских соревнованиях я именно на тебе споткнулся. Не ожидал просто. Но тебя запомнил. Давай присядем, разговор будет долгим.

Когда они расселись на табуретах друг против друга, Егоров продолжил:

– А Григорию Ивановичу ты понравился. Он дерзких всегда любил.

– Откуда знаешь?

– В гражданскую в его бригаде в разведке воевал. Видал всякого. Решил бы он по-другому - меня бы звать не стал. Просто вышел бы. Ну а ты, раб божий, пошел бы костлявую встречать. А теперь о деле...

Глава - 2

Новиков.

Потом был госпиталь в Хабаровске. Больничная койка. Белые занавеси на окнах, белые тумбочки, белые халаты врачей и медсестер. Мир белоснежной чистоты, крови и гноя. Заботливо - безжалостные руки хирургов и медсестер. Здесь, в госпитале Новиков узнал об окончании боев на КВЖД. В декабре правительство Чан Кайши, под угрозой дальнейшего продвижения Красной армии вглубь Манчжурии, подписало протокол об урегулировании конфликта. Экстерриториальный статус КВЖД и советских сотрудников дороги был полностью восстановлен. Жизненно необходимая для всего Дальнего востока транспортная магистраль снова заработала с четкостью часового механизма.