Чтение онлайн

Она продолжала говорить, помогая в то же время ему одеваться:

– Если б я могла пойти с тобой, Иоганнес! Но Господь послал мне крест, со своими больными ногами я не могу спуститься с лестницы… Ах, если б это случилось с нами, когда мы были молоды!.. Но слава Богу, что это случилось всё-таки теперь, когда мы не покинули ещё этот мир!

Дрожащими руками застегнула она ему шубу и проводила его на лестницу. Ни она не заметила, ни сам епископ, что на голове у него только ермолка.

Пока епископ бегал по улице, человек, которого никто не знал, стоял на широком мосту над рекой.

Он стоял на самой середине, где балюстрада поднималась всего выше и увенчивалась огромным фонарём в пять рожков. Он смотрел на воду, которая струилась и журчала, между тем как местами вспыхивала при свете волна и падала снова. И лицо его было кротко и печально.

Но пока он стоял так, кто-то схватил его за его одежду.

Он наклонился и заглянул в красное и распухшее лицо. Оно высовывалось из ниши, где, казалось бы, и собаке негде было бы поместиться. И человек, которому принадлежало это лицо, смотрел на незнакомца налитыми кровью, горячечными глазами и говорил заплетающимся языком:

– Дайте, господин, на стаканчик водки.

Незнакомец велел ему встать. И он выполз из своей норы и, шатаясь, прислонился к балюстраде. Его обтрёпанная шляпа слетела у него с головы и упала в воду, но он этого не заметил. От него несло водкой, и он, икая, выставил свой грязный кулак.

– На стаканчик, добрый господин… ради великого праздника.

Тогда незнакомец положил ему руку на плечо и сказал:

– Иди домой, к Катерине.

Пьяница отвёл рукой со лба свои всклокоченные волосы, стал протирать глаза, как бы усиливаясь стряхнуть с себя сон.

– К Катерине… – медленно произнёс он. – Катерина… и дети…

– Иди же к ним, – снова сказал незнакомец.

Но тот задрожал всем телом и начал плакать.

– Господин… ведь я там уж много месяцев не был… Катерина умерла… Она была больна, когда я от неё ушёл… Ведь я избил её, господин… ведь я отнял у неё перину и заложил… И детские вещи тоже…

Он вдруг взглянул в лицо незнакомцу и сразу отрезвел, и пришёл в себя.

– Господин! Господин!.. жива Катерина?.. дома она?.. жива она?..

И, не дожидаясь ответа, он пошёл, как человек, нашедший себе цель. Но тотчас же снова обернулся и почтительно спросил: – Кто вы, господин?

Но незнакомец прошёл мимо него, не ответив.

Он направился через мост в предместье, где было особенно темно.

По длинным, прямым улицам, глубоким и смрадным, как колодцы, через площади, где был нагромождён строевой лес и камень, мимо часовни с большими тусклыми оконными стёклами он пришёл к стоявшему возле маленького красного домика.

Он позвонил. И пока он ждал, чтоб ему отворили, он слышал изнутри женский голос, говоривший: «Вот и папа пришёл!» Слышал, как запрыгали и засмеялись дети.

Когда дверь отперли, дети принялись плакать, потому что явился не тот, кого они ждали. Но мать, молодая женщина, с бледным лицом, поспешила их успокоить и пригласила незнакомца войти.

– Священник сейчас вернётся.

Незнакомец вошёл и сел в комнате священника.

Здесь стоял лишь сосновый письменный стол, старый чёрный диван и несколько стульев. На окне были тонкие красные занавески. По стенам висели большие, ярко раскрашенные картины из Священного Писания: Мария Магдалина и Спаситель на Кресте и Воскрешение Лазаря.

Дверь в смежную комнату была отворена, и там жена и дети священника сидели за накрытым столом.

– Папа у бедных, – говорила мать, – у больных. Ведь вы же это знаете. Ведь я рассказывала вам об этом. А потому нам и надо подождать. Так Богу угодно.

Она обернулась к незнакомцу, сидевшему в соседней комнате, и сказала:

– Они никак не дождутся ёлки. Они так ещё малы. Не могут понять.

Прошёл час, а незнакомец всё так же тихо сидел на стуле. Дети заснули, положив головки на скатерть. Жена священника сидела, скрестив руки на груди, с опущенным в землю взором.

Пришёл священник.

Он остановился в дверях, высокий и тонкий, с большими строгими глазами.

– Мир вам! – сказал он. – Вы хотите говорить со мной?

Незнакомец не поднял головы, но произнёс: «Я голоден».

Священник затворил дверь в столовую и начал ходить взад и вперёд, сложив руки у подбородка. Потом он остановился и нагнулся, чтоб поймать взгляд незнакомца.

– Голодны? – сказал он. – Это значит, что вам нужно рисовой каши, жареного гуся и оладьев с яблоками? Так?

Незнакомец поднял голову, посмотрел на него и спокойно кивнул. Но священник высоко поднял сплетённые руки и стал ломать их, так что пальцы захрустели.

– Бог да будет милостив к нам, грешникам! – воскликнул он.

Затем он опустил руки, сел и устремил глаза в пространство.

– У меня душа болит от всего этого голода и всей этой еды, которые я видел, – заговорил он спустя немного. – Я ходил из дому в дом, пока меня носили ноги, и всех их насыщал. Они благодарили и благословляли меня, и так как они знали, что я священник, то славословили Бога передо мной. Я был также у богатых, и при виде меня они тотчас же спешили воздать хвалу Богу. Но ни одного богача я не встретил, который не попомнил бы приготовить праздничный стол к сегодняшнему вечеру, и ни одного не видел бедняка, который забыл бы о своём голоде ради Иисуса Назарянина.

Незнакомец ничего не возразил. В комнате было совсем тихо. Затем священник поднял голову и печально сказал:

– Вон там стоит рождественский ужин для меня и моей семьи. Я роздал всё, что у меня было; только это и осталось. Но, наверно, хватит и на тебя. Поди туда, наполни своё чрево и затем уходи.

– Позволь мне остаться здесь и поужинать вместе с тобой, – сказал незнакомец.

Священник взглянул на него, затем встал и подошёл к нему вплотную.

– Ты святой?! – тихо спросил он.

– Я не знаю, что ты хочешь этим сказать, – отвечал незнакомец.

– Тогда бери, что тебе нужно, и уходи! – сказал священник и отступил от него назад. – В эту ночь только святой может оставаться у меня в доме. Я не знаю, кто ты… не спрашиваю об этом. Иди с миром… но только уходи… уходи!

Незнакомец поднялся с места и направился к священнику.

«Не суди, да не будешь судим!» – произнёс он.

И от звука его голоса священник задрожал всем телом. Но он сейчас же оправился и строго сказал: