Чтение онлайн

– Ты хочешь легкомысленно извращать слова Господни. Знаешь ли ты, когда ты умрёшь? Устами моими Господь к тебе глаголет… быть может, в последний раз. Дни… я знаю это! Я дерзаю это сказать! Дерзаю бросить тебе проклятие. Во имя Господа обещаю тебе адский огонь и вечные муки, если в сей же час не освятит тебя Иисус Христос!

В тот же миг во взоре незнакомца зажглось пламя, в сравнении с которым огонь, горевший в глазах священника, был как свет свечи перед молнией. Священник отшатнулся и простёр вперёд дрожащие руки.

Но незнакомец ударил его по устам, и он с грохотом повалился на пол.

Дверь отворилась, и вошла его жена. Она уложила его на диван, принесла холодной воды и стала смачивать ему голову. Она делала это так спокойно, что видно было, что ей не раз и раньше приходилось это делать.

Спустя некоторое время священник открыл плаза и обвёл комнату блуждающим взором; потом он присел на диван и сложил руки на коленях.

– Анна, – сказал он, и голос его дрожал. – Где незнакомец?

– Здесь нет никого, – ответила она и подсела к нему. – Никого не было, когда я вошла.

Он с усилием встал и взял её за руку.

– Пойдём, Анна, – сказал он, – он, наверно, где-нибудь здесь.

Она покачала головой, но обошла с ним комнаты. Она заставила его остановиться и указала ему на детей, сидевших вокруг стола и спавших. Но он не видел их. Он увлёк её за собой через входную дверь на улицу, но там не было никого.

– Анна, – сказал он, – пойдём со мной. Мы должны его найти.

– Пойдём в комнаты, – сказала она и глубоко вздохнула. – Ты болен, здесь нет никого.

Тогда он тихим голосом рассказал ей, что случилось.

– Мы должны найти его, Анна, – повторил он и так стиснул её руку, что она вскрикнула от боли. – Он ударил меня своей десницей и сломил мою силу… Пойдём… пойдём… пока он ещё не ушёл от нас.

– Тебе это привиделось, – с горечью сказала она. – Ты опять болен, как в прошлом году, и ты умрёшь и оставишь меня одну с детьми, если не будешь рассудителен и не станешь беречь своё здоровье.

Священник выпрямился, и глаза его засияли.

– Да… мне было видение! – воскликнул он. – Его очи ослепили меня, а теперь я вижу так ясно, как никогда ещё не видел. Я был болен, теперь же я здоров. Анна… Анна моя… пойдём и отыщем его.

Она вздрогнула от холода и отошла назад, за дверь.

– Нет! – ответила она, скрестив руки на своей плоской груди. – Будет теперь! Ступай ты, куда ты должен идти, если уж нельзя иначе. Я зажгу ёлку бедным малюткам. Час за часом дожидались они, пока ты был у своих бедных. Будет теперь.

Он стоял среди улицы и протягивал к ней руки:

– Анна!..

– Нет… нет… нет… – жёстко ответила она. – Мне нечего больше дать твоему Богу. Он отнял у меня молодость и радость… моё здоровье отнял и твоё… и наше счастье… Иди… иди, куда тебе угодно. Я останусь со своими детьми.

Она вошла в дом и захлопнула за собой дверь. Священник простоял с минуту, простирая руки, потом побежал по улицам без шляпы и без верхнего платья и исчез в ночной тьме.

Теперь остаётся только рассказать, как кончилась эта рождественская ночь. А кончилась она так, что из всех тех, кто её пережил, ни у кого не могла она изгладиться из памяти.

Многие лежали дома в постели и спали и ничего не знали об этом. Зато многие другие проходили всю ночь, ища человека, которого никто не знал.

Ибо не только те, о которых здесь рассказано, видели его; их было много, много больше. И всем им казалось, что они не успокоятся, пока ещё раз не увидят его, ибо все они знали про себя, что не такими они были, какими должны бы быть.

Поэтому и епископ, и священник, и женщина, обвинявшие незнакомца, все они бегали по улицам, смешавшись со множеством других. В толпе был также и пропойца с своей Катериной, которая крепко держала его за руку и не захотела останавливаться, пока не поблагодарит того, кто заставил опомниться её мужа. И купец был там, и полицейский. И что всего удивительней: никто из них не чувствовал усталости, ни молодые, ни старые. Ибо они знали, что всё, чего они домогались доныне, ничто в сравнении с этим, и что если они достигнут того, к чему теперь стремятся, их жизнь будет богаче, чем прежде, и смерть они встретят без страха.

И не было теперь между ними различий, так что епископ и пропойца свидетельствовали друг перед другом о том, что слышали и видели. Епископ так говорил, что пропойца слушал его, а слова пропойцы казались высокоучёному князю церкви мудростью. Они все понимали друг друга, как никогда до сих пор, потому что каждый из них забыл о своём уме и для всех только одно лишь было нужно.

Им всем представлялось, будто они бродят по незнакомым местам. Они не узнавали своего города и своих домов, где занимались своим делом и жили своей жизнью до этой ночи. Они не узнавали друг друга, так что всякая приязнь и всякая вражда, существовавшая раньше между ними, теперь умерла и была позабыта. И тем не менее все они друг друга знали и доверчиво делились своими чувствами, потому что все были проникнуты одной и той же надеждой.

Всякий раз, как подходил кто-нибудь новый, они спрашивали, не видал ли он незнакомца, и затем шествие, всё разрастаясь, двигалось дальше, торжественное и безмолвное. И тот, кто к нему присоединялся, забывал о всех своих прочих делах и становился участником тайного ужаса и тайной радости, наполнявших других.

На исходе ночи толпа остановилась на самой большой площади города, и вот тут случилось, что колокола всех церквей начали звонить.

Все в процессии стали слушать, но никто не мог объяснить себе, какая связь между шествием и звоном и по чьему повелению звонят колокола.

И тогда как в обычное время каждый из них внимал призыву лишь своей собственной церкви, в эту святую рождественскую ночь им показалось, что каждый колокол несёт им всем одну общую весть. Лютеране и католики, евреи, баптисты и ирвингиане, и те, что молились в тайниках души, – все те, что преклоняли колено, потому что знали, что не могут стоять, – они не помнили в эту минуту, что побудило каждого из них построить свой отдельный храм, а чувствовали себя одной великой общиной и склоняли головы и внимали колокольному звону.

И пока они так стояли, и площадь была полна народу, и было темно, так что они едва различали лица друг друга, и никто не говорил, и все внимали звону, – внезапно раздался мощный голос:

– Он был среди нас!

Они стали оглядываться друг на друга, и никто не знал, откуда истёк этот голос.

Но когда он прозвучал, какой-то удивительный восторг объял всё это множество людей.

Многие упали на колени и плакали; многие стояли, выпрямившись во весь рост, с сияющими глазами. Некоторые громко молились; иные пели; иные закрывали лицо руками. Но все они были такими, какими не были ещё никогда.