Чтение онлайн

Будь милостив, Иегова. Дай всем нам успокоение от наших скорбей, дай нам снова познать любовь. Дай бездомным дом, дом, в котором Ты будешь Господином. Вооз научит мою дочь путям жизни и поддержит ее. Я вижу одиночество в его глазах, Иегова-ире. Но я вижу в его глазах и любовь. Если Тебе угодно, расположи его сердце к Руфи, а ее сердце — к нему. Если они сойдутся только из взаимного уважения и из чувства долга, то прошу Тебя, Господи, если на то есть воля Твоя, пусть эти чувства перерастут в любовь. Зажги в каждом из них огонь, который будет согревать их всю жизнь.

Вооз нагрузил на ослов снопы ячменя и поехал на холм возле Вифлеема, который он превратил в ток. Шемеш и молодые мужчины развязали снопы и бросили ячмень на твердую землю, где пара волов ходила по кругу, волоча за собой тяжелые деревянные доски, скрепленные вместе и спереди загнутые кверху. К нижней стороне этих досок были привязаны камни, которые толкли стебли и освобождали зерно. Препоясав чресла, Вооз работал вместе со своими слугами. Воздух был наполнен запахом размолоченных стеблей, волов, жаркого солнца и земли. Когда земля покрывалась толстым слоем размолоченных стеблей ячменя, волов уводили, а люди брали в руки веятельные вилы.

Вооз подбрасывал зерно в воздух. Полуденный легкий ветерок уносил прочь солому, мякину, а более тяжелые зерна ячменя падали снова на ток. Это был напряженный и тяжелый труд. Снова и снова Вооз вонзал вилы в груду обмолоченного зерна. Пот пропитал его тунику и бисеринками выступил на лбу. Он прервал работу и обмотал вокруг головы плащ, чтобы пот не заливал глаза. Вернувшись к работе, он запел песнь прославления, и слуги подхватили ее.

По мере того как дело продвигалось вперед, работники по приказанию Вооза собирали в кучу солому, которой в течение года топили печи, а еще ее использовали как корм для скота. Когда груды соломы и мякины были слишком малы, чтобы их можно было подхватить вилами, рабочие откладывали вилы в сторону и брали в руки лопаты. Они делали перерывы, чтобы поесть и попить, и снова возвращались на ток. Когда ветерок стих, некоторые из слуг махали плетеными ковриками и таким образом отделяли мякину от зерна. Другие рабочие начали просеивать зерно через сито. Зерна проходили через сито, а кусочки мусора застревали, и их выбрасывали вон. Плевелы тоже удалялись, поскольку, попав в пищу, они могли вызвать головокружение и болезни.

Жатва была такой богатой, что работы было на несколько дней.

— На сегодня достаточно! — крикнул Вооз.

Его повара приготовили ароматные блюда из тушеного мяса, чечевицы и фасоли. Появились подносы с фруктами, много хлеба и вина. Народ отдыхал, разговаривал, пел и смеялся, а на небе стали появляться первые звезды.

Светильники не зажигали, опасаясь, что начнется пожар.

Руфь сидела недалеко от гумна и наблюдала, как Вооз пел, смеялся и пил со своими слугами. Когда на небе зажглись звезды, она пересела поближе, праздник затихал. Вооз встал, и все собравшиеся разошлись. Слуги рассеялись в поисках места, где они могли бы поспать, укрывшись плащами. Рано утром снова начнется работа. Руфь наблюдала, как Вооз устраивался рядом со скирдой.

Она скрывалась среди выступающих камней еще час. Прежде чем выйти из укрытия, она хотела убедиться, что все слуги Вооза устроились на ночлег и уснули. Руфь не могла допустить, чтобы ее увидели здесь. Сплетни, подобно огню, распространятся по всему Вифлеему, уничтожая ее доброе имя. Мысль об этом мучила ее, когда она осторожно и медленно шла к тому месту, где спал Вооз. Сердце глухо стучало и болезненно сжималось.

Когда Руфь наконец подошла к нему и стала рассматривать его лицо, освещенное луной, ее охватили сомнения. Сейчас Вооз выглядел моложе своих лет, во сне все тревоги оставили его. Он лежал, закинув руку за голову. Трепеща, Руфь опустилась на колени возле его ног и осторожно, чтобы не разбудить его, отдернула его плащ. Он беспокойно зашевелился. Сердце Руфи отчаянно забилось. Она быстро и бесшумно свернулась калачиком у его ног и накрылась его плащом так, чтобы ночной холод не разбудил его. Затем медленно выдохнула, пытаясь успокоить свое бешено колотящееся сердце.

Она старалась расслабиться, но как могла она сделать это, находясь так близко к Воозу, что слышала его дыхание и ощущала его тепло? Руфь вдыхала запах его тела, смешанный с запахом земли, соломы и ячменя. Она вспомнила запах болезни и страха, который сопровождал Махлона в последние месяцы его жизни. Запах, который источало тело Вооза, был запахом жизни — тяжелого труда, плодов труда, земли, которую Бог дал ему. Его запах и возбуждал, и успокаивал ее.

Руфь сглотнула слюну и закрыла глаза, взволнованная чувствами, которые этот человек пробуждал в ней. Положив руку под щеку, она прислушивалась к стуку собственного сердца, раздающемуся в ушах, и тихому, ровному дыханию мужчины, лежавшему так близко от нее, что его ноги касались ее спины.

В полночь Вооз проснулся и продолжал спокойно лежать, раздумывая о том, что напугало его. Сон? Он не мог вспомнить его.

Какое-то время он прислушивался к ночной тишине, все было спокойно. Действительно, вокруг царила сверхъестественная тишина. Он слышал, как по другую сторону скирды захрапел работник, и успокоился. Глубоко втянув в себя воздух, он закрыл глаза, намереваясь снова уснуть, но вместо этого проснулся окончательно — он почувствовал в воздухе аромат. Слегка нахмурившись, Вооз принюхался. Снова втянул в себя воздух и подумал, что никогда прежде не слышал такого сладкого запаха. Откуда он? Может, это ночной ветерок донес до него аромат цветов? Нет, этот запах был слишком насыщенный и возбуждающий. Он был похож на аромат благовоний.

Вытянув ногу, Вооз коснулся чьего-то тела. Кто-то, свернувшись клубком, лежал в его ногах. Резко подтянув ногу, он сел и сдернул плащ с незваного гостя. Кто, кроме блудницы, мог прийти на гумно?

Женщина быстро села и повернула к нему голову. Было слишком темно, чтобы Вооз мог разглядеть ее лицо.

— Кто ты? — грубо прошептал он. Он не хотел никого будить.

— Я Руфь, твоя раба.

Сердце Вооза застучало, подобно тяжелому молоту.

— Руфь? — произнес он приглушенным голосом, выдававшим его волнение.

Ее голос дрожал:

— Простри крыло твое на меня, ибо ты родственник.

Вооза бросило в жар, когда его ноги коснулись Руфи. Он едва мог дышать от близости этой женщины и от слов, произнесенных ею. Никогда, предаваясь в одиночестве мечтам, полным желания, Вооз даже не надеялся услышать от Руфи такую просьбу. Знала ли она, как страстно он желал иметь жену, которую будет любить, о которой будет заботиться, жену, которая пойдет за ним и родит ему детей?

Господи, мог ли я осмелиться мечтать о такой девушке, как Руфь? Но существуют препятствия. Ты испытываешь меня? Я должен сделать то, что правильно, а не то, что мне хочется. Ты знаешь, с тех пор, как я впервые услышал об этой молодой женщине, мое сердце всегда было расположено к ней. Такая женщина… но, Господи, конечно, Ноеминь знает о другом родственнике. Она знает, что я не могу исполнить эту обязанность, пока не… О, Господи, дай мне силы поступить как должно, даже если это означает, что еще одна женщина, которую я полюбил, уйдет с другим мужчиной.

— Да благословит тебя Господь, дочь моя! — его голос охрип от сдерживаемых чувств.

Вооз был рад окружающей их темноте, которая не позволяла ей увидеть его лицо, выражавшее страстное желание и изумление. Понимала ли Руфь, какую доброту она выказала ему, придя сюда? Голова его кружилась. Он давно уже отказался от надежды иметь когда-нибудь свою семью. Бог есть Бог, и какова бы ни была причина, Он предпочел не благословлять его женой. И, тем не менее, здесь, в полночь, под покровом темноты, несколько слов Руфи, произнесенных шепотом, возродили надежду Вооза обрести жену и детей. Он заставлял себя думать, понять ее действия и мотивы. Конечно, она сделала это ради Ноемини!

— Ты выказываешь большую преданность своей семье, придя сюда, а не бегая за молодыми мужчинами, богатыми или бедными.

— Ты был ко мне добрее всех, Вооз. Ты накроешь меня своим плащом?

Он слышал дрожь в голосе Руфи и хотел приблизиться к ней и успокоить ее. Было бы наивно полагать, что она влюбилась в него, но сердце Вооза с самого начала словно приросло к ней. Ничего другого не желал он так страстно, как взять ее в жены, но есть ли на то воля Божья?

— Ни о чем не беспокойся, дочь моя. Я сделаю все, что необходимо, ибо все знают, что ты честная женщина.