Чтение онлайн

всего>. Варить мед, пиво и брагу дозволялось всем свободно, но в

универсале, в котором говорится о такой свободе, назначается с

посполитых по <пол-золотому> (пол-злота) от варения пива.

Обывателям в полках предоставлялось внести определенную сумму и

устроить у себя по своему рассмотрению арендное управление. Такой

взнос назывался <ратою>. Не все местечки и села, лежащие в

полках, подчинялись орандной <рате>, наложенной на полк; для

некоторых делались исключения, и это естественно производило

путаницу и недоразумения. По заключении мира России с Польшею все

думали, что теперь дадутся народу льготы и оранд не будет. Но

вышло не так. Предполагавшаяся война против бусурман требовала

поборов, и <раты> не только не были уничтожены, но размер их

увеличился, как это можно видеть из того, что с Лубенского полка

в 1685 году размер раты простирался до 7.010 злотых, а в 1686 году

до 17.000 злотых. Оранды были до крайности всем противны, народ

приписывал их алчности и произволу гетмана-поповича, хотя на

399

самом ntnt они установлялись с разрешения московского

правительства. Впрочем, народ возмущался не столько самыми орандами, сколько злоупотреблениями, сопровождавшими взимание этого рода

поборов, как об этом свидетельствует и современный летописец.

Все это, однако, были условия, содействовавшие отрешению

Самойловича; но главною причиною его падения было охлаждение

к нему московской власти за нерасположение его к миру с

Польшею и к союзу против Турции и Крыма. Старшины, не любившие

гетмана за его высокомерие, алчность и самоуправство, смекнули, что настало время, когда их доносу поверят.

Войска снялись с берегов Конских-Вод и 4 июля достигли

реки Самары. Прежде переправилось козацкое войско, а

великороссийское оставалось еще на другом берегу. В это время каким-то

случаем сгорели мосты, построенные через реку еще заранее

старанием Неплюева. Козацкие старшины нашли удобным из этого

случая сделать новый пункт обвинения на Самойловича в своем

доносе: как будто гетман умышленно приказал это сделать, чтоб

оставить великороссиян отрезанными. Потрачено было не мало

времени и трудов на построение вновь этих мостов.

Двигаясь далее, войска 7 июля остановились у речки Кильчени.

Здесь генеральные старшины, обозный Борковский, судья Воехович

и писарь Прокопович, полковники Солонина, Лизогуб, Гамалея, Дмитрашко Райча и Степан Забела, да Кочубей подали донос

боярину князю В. В. Голицыну. Подозревают, что главным

заправщиком здесь был Мазепа, и подозрение эго основательно, потому что

впоследствии старшины спрашивали частным образом у Голицына, кого бы он желал видеть гетманом, и Голицын указал им на Мазепу.

Через два года после описываемых событий Мазепа представил

роспись деньгам и вещам, данным от него Голицыну в виде взятки, всего на 17.390 рублей, из которых 11.000 было дано наличною

монетою, а прочее серебряными и золотыми вещами и дорогими

тканями. Это, как показывал тогда Мазепа, дано было более

поневоле, чем добровольно, с подущения и беспрестанных угрбз Леонтия

Романовича Неплюева, которому особо дано было 2.000 червонцев

и на две тысячи разных драгоценностей: все это поступило из

конфискованного тогда домашнего имущества Самойловича. Из этого

известия видно, что при отрешении Самойловича действовали

взятки, данные или обещанные Мазепою сильному временщику. В

доносе, поданном боярину, старшины в подробностях сообщали, как

Самойлович заявлял неудовольствие к союзу России с Польшею и

к войне против турок и татар, что в сущности московскому

правительству было уже давно достаточно известно, так как и сам гетман

в своих чувствованиях не скрывался перед московскими

посланниками. Затем доносчики указывали, что гетман во время настоящего

похода противодействовал успеху русских войск: ему ставилось в

400

вину, что он давал советы выступить в поход с большими силами

и непременно раннею весною, что он не предпринимал никаких

мер к погашению степного пожара и вероятно сам произвел его, что

он, наконец, тайно велел сжечь мосты, построенные на Самаре во

время обратного перехода русских войск через эту реку. Была

очевидна несостоятельность этих обвинений: у гетмана не было столько

ни сил, ни средств, чтоб угасить степной пожар, охвативший разом

пространство на многие сотни верст во все направления, а

сожжение мостов не могло быть полезным ни для какой цели, и, наконец, если б гетман посылал производить пожары, то надлежало бы разом

указать и на исполнителей такого приказания. Вместе с тем

старшины обвиняли гетмана в высокомерном обхождении со

старшинами, полковниками и знатными духовными и светскими людьми, в

алчности, самоуправстве, нерасположении к московскому

правительству и к великороссийским людям, - в скрытном намерении

образовать из Малой России отдельное владение: последнее очень

странно доказывалось тем, что Самойлович не захотел ни за кого

ни из малороссиян, ни из великороссиян отдавать своей меньшой

дочери в замужество, а пригласил для нее из-за рубежа князя Юрия

Четвертинского. Разом доносчики обвиняли и сыновей гетмана в

таких же пороках, какими отличался их родитель. Донос этот, в

форме челобитной, был составлен наскоро и чрезвычайно

неосмотрительно. В нем, между прочим, сообщалось, что однажды гетман

был на обеде у генерального обозного Борковского, куда

приглашены были московских войск полковники. Козацкий полковник

Гамалея, заспоривши с великороссийским полковником Борисовым, сказал: <что ты меня, полковник, порекаешь! не саблею нас взяли!>