Чтение онлайн

припомним, каковы были, требования Богдана Хмельницкого, предъявлен^

ные послам Речи Посполитой, прибывшим к нему после первых

успехов его над поляками, то найдем, что они были очень умеренны

и представляли в очертании то, что оформилось более выпукло в

гадяцком договоре. Последующие события научили Хмельницкого и

всех вообще малороссиян не верить полякам и искать союза и

опоры у других, но принцип в основе лежал все тот же. Малороссияне

легко понимали, что ни их внутренние силы, ни географические

738

условия положения их края и их соседства не дадут им

возможности образовать из себя самобытно отдельного, ни с кем не

связанного государства, но их самобытность может держаться только в

связи и в постоянном союзе с другою державою, так, чтоб этот союз

поддерживался обоюдною выгодою для двух сторон находиться в

таком союзе. Такой державы не находилось, и независимость

Украины в федеративной связи с другим политическим телом осталась

.только идеалом и Хмельницкого и после него на долю всех его

соотечественников, которым дозволял их умственный кругозор думать

о политическом строе их отечества. Хмельницкий делал попытки

устроить федеративную связь то с Турциею, то с Московским

Государством, то даже с тою же Польшею, если б только эта Польша

могла сколько-нибудь измениться. Невозможность уладить дела ни

с турками, которых малороссияне боялись, ни с поляками, которым

малороссияне не верили, заставляла их предпочитать связь с

Московским Государством и с его народом, для украинцев

единоплеменным и единоверным. Если бы Московское Государство

сочувственно и притом искренно отнеслось к федеративному идеалу

малороссиян, то, без сомнения, оно в понятии украинцев не нашло

бы себе опасного соперничества ни в Польше, ни в Турции и, вероятно, ни в какой иной державе. Но московская политика не

допускала такого идеала, и присоединение Украины к Московскому

Государству понимала не иначе, как в смысле обращения вольных

Козаков в царских холопей, - так, чтобы народ южнорусский

усвоил себе народность северорусскую и слился с народом

Московского Государства до потери собственного личного бытия, чтобы не

представлялось разницы ни в администрации, ни в задачах

внутренней общественной жизни, чтобы всякие этнографические осо-

.бенности изгладились. Таков был идеал московской политики по

отношению к Украине после присоединения последней к

Московской державе, - идеал, часто по благоразумию скрываемый, но

почти всегда прозрачно видимый и всегда противный

малороссиянам всех званий и состояний. Против этого-то московского идеала

стоял, так сказать, ребром другой своеобразный идеал, выработанный предшествовавшею историею Украины, - идеал федеративной

связи. Но с кем возникнуть могла такая связь после того, как

Московская держава, принявшая Украину в свое лоно, не хотела знать

того, чего желала Украина? Конечно, с тем, кто бы согласился

принять Украину с искренним намерением уважать ее политический

федеративный идеал. Но такого союзника не было; приходилось

терпеть московскую власть, особенно, когда она была сильна.

Успехи Карла XII заставляли думать, что сила московской

власти скоро пошатнется и сама судьба стечением обстоятельств

укажет Украине, что наступает час подумать самой о себе. Для

Мазепы, как для бывшего покоёвого при дворе польского короля Яна

24* 739

Казимира, который посылал этого покоёвого в Украину в качестве

королевского агента, когда шел вопрос об удержании так или иначе

Украины под властью Речи-Посполитой .- какой идеал мог быть

желаннее соединения Украины с Польшею на основаниях более или

менее близких к гадяцкому договору! Но в своих тайных сношениях

со Станиславом Лещинским и его покровителем, шведским

королем, уступая Украину Польше, а себе выговаривая удельное

княжение в Белоруссии, Мазепа должен был скрывать это от

малороссиян, а между тем возбуждать их против Московской державы, чтобы, когда придет время, найти их готовыми пристать к его замыслу. Он

манил их призраком независимости. Немало было способных

увлечься таким призраком, по крайней мере, в кругу тогдашних

генеральных и полковых старшин и войсковых товарищей, составлявших в крае интеллигентный класс, для которого был доступен

политический кругозор. С самого вступления своего в гетманский

сан Мазепа старался расположить к себе этот класс, - и за то во

все продолжение двадцатидвухлетнего его гетманства не терпели

этого гетмана простолюдины, бедняки, всегда ненавидевшие

знатных и богатых по общей человеческому существу завистливости: Мазепу считали покровителем и потатчиком своевольства значных

и их гнета над людьми простыми и убогими. Никто из гетманов не

надавал столько универсалов на маетности, подтвержденных потом

царскими граматами, никто, как Мазепа, через это не наплодил в

Украине столько так называемых панов, отдавая им в распоряжение

живущих на их землях посполитых. Во многих своих отписках в

Приказ гетман Мазепа часто обвинял простой украинский народ

(поспольство) в склонности грабить панов и вообще зажиточных

людей, и тут же отвергал справедливость слухов, будто паны, владельцы маетностей, делают живущим на их землях крестьянам

какие-то насилия и угнетения. Как бы в отместку Мазепе, малороссийское поспольство заявило себя против него в самые критические

для него минуты. В 1708 г., как только разнесся в народе слух, что

гетман изменяет царю и переходит к царским неприятелям, в

разных местах начались бунты против старшин и посягательства

грабить и бить значных и богатых людей. Между прочим, так

произошло в Полтаве. Полтавский сотник Зеленейский привез в Полтаву

известие о переходе Мазепы к шведам. Тотчас стали в городе