Чтение онлайн

— Почему вы так думаете? Или это опять ваш оптимизм в отношении человеческой натуры?

Мэри Верней медлила с ответом, не зная, как выразить свою мысль.

— Она абсолютно непостижимая женщина. Хотя, видит Бог, у нее был мотив для убийства.

— Расскажите, какая она?

— Очень простая и наивная, намного моложе Форстера. Она была слишком неопытна, чтобы за красивыми словами разглядеть его истинное лицо, а когда вышла за него замуж, было уже поздно. Я, правда, не уверена, что с годами Джессика избавилась от иллюзий, — уж очень она глупа. Такие люди всегда становятся жертвами. Это совершенно бесхарактерная, бесцветная личность. И выглядит она так, словно каждый вечер замачивает лицо в отбеливателе, — совсем не умеет следить за собой. Она очень милая и кроткая… и все-таки я не представляю, как она жила с ним все эти годы. Но раз она терпела мужа столько лет, с какой стати ей было вдруг убивать его?

— Иногда такое случается.

— Да, конечно, но тогда получается, что она должна была тайно приехать в поселок, столкнуть его с лестницы и потом так же незаметно вернуться в Лондон к сестре. Для жены Форстера это слишком сложно.

Аргайлу этот довод не показался убедительным, и Мэри Верней, заметив его скептический взгляд, рассмеялась:

— Вы просто ее не видели. К тому же еще не известно, был он убит или сам упал с лестницы. Кстати, почему вы так настаиваете на версии убийства?

— Слишком уж странное совпадение — он умер в тот день, когда мы должны были встретиться.

— Вам повезло: вы избежали неприятного разговора.

— Я говорю серьезно.

— Знаю. Но даже если Джеффри был вором, все равно его смерть в день вашего приезда могла оказаться случайным совпадением.

— Он согласился поговорить со мной об украденной картине.

— Собираясь пригрозить вам преследованием за клевету.

— Но ведь вы сами говорите, что никогда не доверяли Форстеру.

— Ну да, он бессовестно использовал людей в своих целях, он был лжец и мошенник. Весь его бизнес был построен на лжи.

— Чем же он тогда сумел привлечь вашу кузину?

— В нем был некоторый шарм. Мне такие мужчины не нравятся, — уточнила миссис Верней, — но есть женщины, которые находят их привлекательными. Знаете, этакий красивый ловкий кавалер. А бедняжка Вероника была уже немолода и очень несчастна. Она рано потеряла мужа — глупый осел напился на пятую годовщину их свадьбы и утонул в собственном пруду на глубине в пять дюймов. У него даже не хватило сил откатиться в сторону. Вероника считала его бесхарактерным и не особенно убивалась по нему. Она даже вернула себе девичью фамилию, решив, что Бомонт звучит более аристократично, чем Финси-Грош. Больше ей не встретился человек, ради которого она захотела бы пожертвовать своей фамилией.

Как видите, у нее не было ни мужа, ни детей, ни сердечных привязанностей, конечно, она стала легкой добычей для опытного соблазнителя.

— Вы полагаете, он обманывал ее?

— Продавая вещи из коллекции Вероники, он только называл суммы и никогда не показывал счетов. Я уверена: большую часть денег Форстер присваивал. Несколько раз я пыталась вразумить ее, но она ничего не желала слушать.

— Ваша сестра умерла в январе?

— Да, мы тогда жили вместе. У нее случился очередной приступ, и доктор Джонсон вызвал меня обсудить положение. Мне пришлось остаться, за ней больше некому было присматривать.

— А в чем заключалась ее болезнь?

— Время от времени на нее накатывала депрессия. Несколько лет она могла быть совершенно нормальным человеком, а потом вдруг начинала сходить с ума.

— И как это выражалось?

— Ох, по-разному. В такие моменты от нее можно было ждать чего угодно. Иногда она исчезала на целую неделю, и никто не знал, где она пропадала. Иногда запиралась в доме и никого не впускала к себе. Иногда беспробудно пила. В последний раз она напилась. Смерть наступила в результате передозировки таблеток и спиртного.

— А почему вы согласились за ней присматривать?

Миссис Верней пожала плечами:

— Она отказывалась от серьезного лечения, но оставлять ее одну в период обострения было опасно. А я единственная, кто мог с ней как-то справляться. Честно говоря, она была просто невыносимой. Однажды я не выдержала и уехала, и именно в тот день она умерла. Я утешаю себя тем, что это был несчастный случай, хотя и не уверена в этом.

— А как все произошло?

— Ну, глупо, конечно, но мы опять поссорились. Из-за Форстера, между прочим. До Вероники наконец стало доходить, что не такой уж он прекраснодушный человек, как ей всегда казалось. Она поделилась со мной своими сомнениями, и я посоветовала ей прогнать его. Но сестра вдруг взбеленилась, начала кричать на меня — как она только меня не называла! Терпение мое лопнуло, и я уехала в Лондон, а Вероника проглотила таблетки, запив их изрядным количеством виски. Прояви я чуть больше выдержки, ей не пришлось бы утешать себя таким способом…

— Вы чувствуете себя виноватой?

Мэри Верней покачала головой:

— Иногда, под настроение. Умом я понимаю, что рано или поздно несчастье должно было случиться, однако я бы предпочла, чтобы Вероника обошлась без моего участия. Но она и тут меня не пощадила — это так типично для нее.

— Вы не были с ней близки?

— По правде говоря, мы не очень любили друг друга. Она завещала мне дом только ради того, чтобы он остался в семье. Я оказалась единственной близкой родственницей с положительным денежным балансом. Но, если честно, у меня нет ни денег, ни желания содержать этот дом. Положить вам еще кролика?

— Нет, больше не могу.

— А кусочек пудинга? Он очень хорош.

— С удовольствием.

Мэри Верней положила ему на тарелку большой кусок пудинга и покрыла его толстым слоем взбитых сливок. Они ненадолго прервали разговор, наслаждаясь десертом.

— А как вы вошли в эту семью? — спросил Аргайл, которому не хотелось признаваться в том, что он читал семейную переписку.

— Очередь дошла до меня? — улыбнулась Мэри Верней. — Хорошо. Моя мать, Мэйбл, считалась в семье паршивой овцой. Она плохо кончила, но, на мой взгляд, прожила гораздо более интересную и яркую жизнь, чем все остальные члены семьи.

Моя мать обладала артистичной натурой — так принято именовать в приличных семьях неуравновешенных, если не сказать невменяемых, родственников. Наверное, поэтому я лучше других понимала Веронику. У меня уже был подобный опыт общения. Моя мать получила хорошее воспитание и должна была унаследовать Уэллер-Хаус — несмотря на многочисленные попытки моей бабушки, в семье не было сыновей. Предполагалось, что Мэйбл найдет себе богатого мужа и будет жить как все. Но Мэйбл заразилась разными передовыми идеями и поехала медсестрой в Испанию, где шла война. Семья была в шоке. Одно дело — сочувствовать безработным и совсем другое — вытирать задницы большевикам. Естественно, ее лишили наследства, и, насколько я знаю, моя мать не возражала. Что до меня, то я появилась на свет, выражаясь казенным языком, при невыясненных обстоятельствах, перед самым началом войны. Когда мать умерла, мне исполнилось только четырнадцать лет, и семья была вынуждена взять надо мной опеку. Я представляла собой малообещающий материал, но они все-таки попытались сделать из меня настоящую леди. Боюсь, что не оправдала их надежд. Вот, собственно, и вся история. Вам не наскучило слушать?

— Боже, нет, конечно. А что было дальше?

— Да все как у всех — вышла замуж, родила детей, развелась. Муж выделил мне хорошее обеспечение.

— Так вы живете на его деньги?

— Да, он оказался порядочным человеком, хоть я и не любила его. С этого момента в моей жизни не происходило ничего интересного. Я переезжала с места на место, потом обосновалась в Лондоне, занималась одним, другим, третьим — но все так, больше от скуки.

— Вы больше не были замужем?