Рука водящая
Шрифт:
Завуч с удивлением воскликнула:
— Ой?! Он же мужчина?!
— Да, мужчина, как видите! Ну и что? — сказал директор. — Нам запрещено брать мужчину учителем начальных классов? Пишите приказ, пока молодой человек не передумал!
А молодой человек и не думал о должности учителя. Он попытался что-то сказать, или просто взять и уйти. Но директор вышел из-за своего рабочего стола, взял его за локоть и мягко сказал:
— Вам понравятся наши дети…
Озадаченная завуч удалилась.
— Вы любите стихи? — спросил вдруг директор.
— Да, — ответил Алексей Александрович.
— Так и думал. Хотите, прочту вам свои стихи?
— С удовольствием послушаю, — сказал он.
— Отлично…
Он принял позу поэта и прочёл:
Школа — не казарма, Дети — не солдаты. Не муштруй их, дядька, С головой кудлатой. Не греби их тупо Под одну гребёнку. Не насилуй душу. Дай вздохнуть ребёнку. Не сгоняй их в кучу, Не гони их строем. И без строя можно Вырасти героем. И не замечаем, Что не та эпоха, И не понимаем, Хорошо иль плохо [1] .1
Стихи здесь и далее принадлежат Семёну Богуславскому
— Ну как? — спросил он, кончив читать.
Стихи понравились Алексею Александровичу, и он похвалил их. Директор остался доволен.
— Это тебе первые мои наставления, — сказал он и дружески улыбнулся.
Вскоре секретарша занесла приказ о назначении Алексея Александровича учителем начальных классов. Директор подписал приказ и торжественно вручил копию новоиспечённому учителю.
Перед тем как попрощаться, директор подвёл его к углу, где на стуле стояла большая картина в золотистом обрамлении. Сама картина была закрыта газетой.
— Только что принёс в подарок школе бывший ученик, ныне перспективный молодой художник. Хочу услышать ваше мнение!
Он снял газету. С картины, написанной масляными красками, на них смотрел один единственный цветок на высоком стебле — лилия. Она была на фоне неба с облачком.
— Восхитительно! — произнёс Алексей Александрович, зачарованный увиденным.
— Да? Я тоже так думаю… Дипломная работа… Вы бы не подсказали мне, где её лучше повесить?
Алексей Александрович оглянулся и показал стену напротив окон. Но там уже висели другие картины.
— Правильно, — сказал директор, — я тоже так думал… Уберу все картины и повешу эту одну…
Они попрощались.
Это был день двадцатого августа, три года тому назад.
Так студент второго курса стал учителем начальных классов.
Второй класс Алексей Александрович повёл в третий, а теперь завершает с детьми четвёртый класс, сам же заканчивает четвёртый курс университета.
За эти три года он полюбил детей, и дети полюбили его.
Но полюбил ли он профессию учителя?
Никак нет!
Вот закончится учебный год, и он скорее пойдёт работать грузчиком, чем останется в школе учителем.
Выйдя из автобуса, он добежал до школы.
Завуч встретила его в холле.
— Алексей Александрович, вас ищет директор. До звонка ещё есть время. Поспешите к нему!
— Спасибо, — сказал он и поднялся на второй этаж.
«Прочтёт новые стихи», — подумал он. Так происходило часто: директор звал его, чтобы услышать его мнение.
Директор, увидев его, порадовался.
— Хорошо, что пришли! — он закрыл за ним дверь на щелчок. Затем взял его за локоть, подвёл к окну, откуда был виден майский пейзаж окраины большого города, и достал из кармана листки.
— Мне нужно ваше мнение, понимаете, именно ваше мнение… У вас прекрасный вкус… Их я написал вчера ночью, послушайте, пожалуйста!
Он, как обычно, принял позу поэта. В левой руке держал листки со стихами, а правой рисовал в воздухе символы, выражающие настроение и придающие образам семантическую абстрактность.
Он читал красиво и увлечённо, а Алексей Александрович слушал внимательно, направив свой взор на картину с лилией.
Не надо воевать с ребятами, Смешливыми и плутоватыми, Самолюбивыми, лохматыми, Застенчивыми, угловатыми, Надменными акселератами, Трусливыми и хамоватыми, Пустыми, скрытными, пассивными, Красивыми и некрасивыми, Прямыми, вспыльчивыми, дерзкими — Со всеми их словами детскими, Которые запоминать И после им припоминать Не надо… Как же, их простить??? Да так вот… И не надо мстить. Не надо воевать с ребятами. Во всём, конечно, виноватыми.Он закончил читать и сразу ушёл в творческую задумчивость. Видимо, забыл, что рядом стоял человек — его ценитель. Спустя пару минут он оторвал взгляд от окна и направился к своему рабочему столу. Сел за стол, взял авторучку, сгрыз её верхнюю часть и устремил взор в никуда. Потом опустил голову и стал быстро записывать.
Алексей Александрович был действительно очарован стихами: искренняя любовь к детям и владение образностью слова рождали педагогическую поэзию. Он хотел похвалить директора, но увидев, что тот в плену вдохновения, бесшумно вышел из комнаты и шёпотом предупредил секретаршу:
— Не тревожьте его, пока сам не позовёт!
И поспешил в свой класс.
Учителя-коллеги охотно взялись сделать из него учителя. Приглашали на свои уроки, на методические объединения, давали наставления и объяснения. Даже делились своими конспектами уроков, разрешали списывать.
Но у него складывалось впечатление, что он всё это и так знает.
Скажем, сидит он на уроке математики маститого, опытного учителя, записывает весь ход урока — все вопросы учителя, все ответы. И всё это кажется ему до боли знакомым. Иногда он забывал, что сам уже вроде учителя, и тогда ему казалось, что он ученик-второклассник, и его вот-вот вызовет учительница, задаст вопрос, он запнётся, а она раздражённо скажет: «Что мне с тобой делать… Опять двойка!» В такие моменты ему хотелось заплакать, закричать, зарыдать, взбунтовать.
Был случай, когда он выкрикнул на уроке: «Вы не имеете права!» Учительница посмотрела на него в недоумении. Дети оглянулись. И он сразу обнаружил, что давно уже не ученик, и ему никто в жизни больше не осмелится задать вопрос: как пишется слово «ещё» или сколько будет от двадцати отнять девятнадцать. И не будет такого, чтобы на него набросился кто-нибудь из учителей и обозвал «тупым», как сделала эта учительница, которая давала ему показательный урок.
На уроках своих коллег, — а они часто специально для него готовили уроки, чтобы учить новичка, — он не учился, а возмущался. Возмущался тем, что они только спрашивали у своих учеников, а те, бедные, только отвечали. Учителя разгуливали по всей классной комнате, а дети не могли шевельнуться без их разрешения. Учителя оценивали их знания и ставили отметки, а дети были лишены права тоже оценивать уроки своих учителей и ставить им отметки. Они могли обругать ребёнка, накричать, высмеять его, а тот, напуганный учительским гневом, беспомощно опускал голову, краснел, плакал.