Чтение онлайн

Тогда Лаврушка закричал диким голосом, надеявшисьогорошить медведя и в то же время привлечь внимание своих спутников, которые не могли быть особенно далеко. Зверь от неожиданности и в самом деле сполз с откоса. Стоя внизу и нагнув голову набок, он с удивлением уставился на Лаврушку, который продолжал испускать громкие вопли при каждом его движении. В течение некоторого времени это средство действовало. Но вскоре медведь притерпелся к крикам и, больше не обращая на них внимания, решительно пошел на приступ.

Единственным орудием самозащиты у Лаврушки теперь оставался охотничий нож. И он с силою вонзил его в лапу зверя, как только она вцепилась в край площадки. Но от острой боли медведь с такой стремительностью разжал когти и кубарем полетел вниз, что рукоятка выскользнула из Лаврушкиной руки.

Скатившись с откоса, медведь зубами выдернул из рани нож, несколько раз лизнул кровоточащую лапу и со свирепым ревом быстро полез наверх. Лаврушка, теперь совершение безоружный, стоял над разъяренным зверем, ожидал неминуемого и страшного конца. Но как раз в этот миг из-за ближайшего берегового уступа показались Василий и Никита, бегущие сломя голову, с обнаженными саблями в руках. Медведь вскарабкался уже настолько высоко, что подбежавший первым Василий не мог достать его головы и с налета рубанул по широкой, мохнатой спине. Лесной великан, которому этот удар не причинил существенного вреда, мгновенно соскользнул на землю и бросился на нового противника, но в ту же секунду сабля подоспевшего Никиты обрушилась ему на голову. Однако и человек, и зверь находилась в быстром движении, и хорошо рассчитать удар было невозможно; медведь отделался отрубленным ухом и большим куском кожи, срезанным с его крепкого, как камень, черепа.

В продолжение следующих трех или четырех минут – бывший наверху Лаврушка имел случаи созерцать совершенно исключительное зрелище: огромный, доведенный до предела ярости зверь, то вставая на дыбы, то стремительно опускаясь на четвереньки, попеременно кидался на двух с саблями людей, которые ловко увертывались от лап и в свою очередь наносили молниеносные удары. Но силы были неравны: вот отлетела в сторону отрубленная лапа, за нею вторая, и медведь, хрипя, рухнул наземь под сыпавшимися на него сабельными ударами.

– Экая здоровая тварь, – тяжело дыша, промолвил Василий, вытирая саблю о шкуру убитого зверя, – Еле умолотили его вдвоем!

– Ну, спаси вас Бог, что вызволили меня, батюшка князь, ты, Никита Гаврилыч, – сказал Лаврушка, спустившись с утеса. – He подоспей вы, не видать бы мне завтрашнего дня!

– Счастье, что мы твои крики услышали. Как же тебя угораздило с ним связаться?

Лаврушка в коротких словах поведал о своих приключениях.

– Ну что же, – выслушав его, заметил Никита. – Все от Бога: мишка собирался тобою поужинать, а вышло, что мы им поужинаем. – И, вытащив нож, он принялся отделять окорок от медвежьей туши.

– Да и не только им, – добавил Лаврушка, подбирая своего глухаря. – Косолапому этого показалось мало, ну, а нам в самую пору будет!

Ужин в этот вечер у них и в самом деле получился отменный.

На второй день пути погода изменилась: было пасмурно, временами начинал накрапывать дождь. Это сильно осложнило положение путников: теперь они могли держать направление на восток лишь приблизительно, руководясь различными, не очень надежными приметами. Только к вечеру третьего дня проглянуло снова солнце, но, очевидно, они уже успели уклониться далеко в сторону, ибо ни реки, ни поселка до самой ночи не встретили и, сильно обеспокоенные, заночевали в лесу.

Обсудив положение, все трое пришли в выводу, что отправильного направления они отклонились к югу. И в этом не ошиблись, потому что с рассветом, взяв путь на северо-восток, часа через три они вышли к берегу широком и спокойной реки, которая могла быть только Ветлугой. Двигаясь вдоль ее берега, после полудня прибыли в поселок Шулепников.

Весь он состоял из нескольких бревенчатых изб, до половины вкопанных в землю на небольшой плоской возвышенности, защищенной от зимних вьюг почти непроницаемой стеной вековых елей. На зиму, промышлять пушного зверя сюда сходились зверовщики из Унжи и из ближайших галицких сел, теперь же только три избы были обитаемы. Все их, население, – душ двадцать обоего пола. – с изумлением и тревогой высыпали навстречу приехавшим. Зоркий глаз Никиты успел заметить, что два-три мужика поспешно сунули за пояс топоры. Но когда путники вежливо поздоровались и попросили гостеприимства на ночь, их приняли радушно и тотчас повели в самую лучшую избу.

Видя, что хозяин, косматый как медведь, кряжистый старик, временами бросает на них исподлобья недоверчивые взгляды, Василий спросил:

– Что это вы все всполошились, на нас глядя? Али за разбойников приняли?

– Ин кто вас знает, что вы за народ? – помолчав, ответил хозяин. – Ведь эдак, здорово живешь, в такую глушь никто не заедет, а будь вы лихие люди либо начальство какое, нам от того одинаково радости мало. К тому ж начальство завсегда верхнею дорогой ездит, а с энтой, с низовой стороны мы к себе гостей отродясь не видывали.

– Низом мы приехали потому, что сбились с пути и блукали в лесу, доколе в Ветлугу не уперлись. И вы нас не опасайтесь: мы не разбойники и не начальные люди. Я карачевский боярин и еду по своим делам в Вятскую землю.

– Ну, слава Господу, коли так. А то мы было чуток испужались.

– Значит, и сюда забредают недобрые люди?

– Где их нет, боярин? Сейчас-то у нас поживиться нечем, и это всем ведомо. Ну, а по весне, когда тут соберется много пушнины, – тогда надоть поглядывать. Правда, в те поры людей тут бывает изрядно, так что не всякий лиходей сунется.

– Кто же грабят-то вас? Свои али татары?

– От русских людей мы худа не видели, да и татары сюды пока не кажут. На моей памяти только один раз они тут бывали, когда шли в Вятскую землю, поучить вятичей, и слана Христу, воевода у них оказался добрый и нас обижать не велел

– Кто же тогда ваши главные вороги?

– Да вотяки, боярин. Они-то Великому Новгороду покоились, почитай, лет двести назад, и новгородская вольница с той поры в Вятскую землю течет все время. Много уже она тут понаставила своих городов и погостов. Но у вотяков сноровка такая: где русские сели, они оттеда враз уходят куда подальше. И через то за ими не углядишь. Так-то они будто до всем покорны, ну, а где подале от начальства, случается да и озоруют. На нас, к примеру, уже два раза нападали. Только по второму разу мы им так налатали, что помнить будут долго.

– Ну, а татары, говоришь ты, в Вятскую землю не часто наведываются? Али она ныне Орде не покорна?

– Да энто как тебе сказать, боярин? На словах, может, она и покорна, а на деле – нет. Татары считают Вятскую землю своей волостью. Когда они воевали Русь, – и туды, значит, нагрянули, только долго там не осталась, а, изложив на вятичей дань, ушли на полдень. Вятская же вольница, чай, ты ведаешь, никого не признает, – ни Великого Новгорода, ни татарского царя, – и управляется сама по себе. Долго ли она дань платила, того не знаю, но ныне не платит. И нередко бывает, что, собрав ватагу вотяков, нападает на булгарские либо на татарские караваны, а то и городки ихние грабит. А после отбрехивается: это-де не мы, а дикие вотяки, которые в леса убегли и нам самим житья не дают. Ну, татары иной раз тому поверят, а другой раз и нет. И бывает, что приходит их войско наказать вятичей и пограбить их землю. А после снова уходит.