Чтение онлайн

– Я решил вскоре вновь в Чечню, - он сказал.
– Грозный пал, дальше горы. Взять их пусть трудно, но... В общем, там я найду отца, или выкуплю. Мне проценты - на выкуп. Я напрягусь для вас!

– В Грозном были московские?

– Я из роты южан.

– Черт, хватит вам!..
– Вскрикнув, Шмыгов умолк, поняв: не досуж мой спрос.

– Пленным казнь?

Кнорре-П'aсынков хрустнул длинными пальцами.

– А дойдут до Шароя?
– вёл я нелепо.
– В этот раз?

– Вы что, жили там?

– Нет, я так.

Шмыгов встрял: - Сын, любезнейший, у фактотума пал в Чечне. Да, судьба...
– он вздохнул.
– Всё, вещь нам!

– Вы извините, - и Кнорре-П'aсынков подал мне документы.
– Пару минут - отснять.

– Для чего?
– Шмыгов злился.

– Право на съёмку, это в контракте. Для покупателя. Я не вещи ношу ведь. Фото.

Он вынес снимки: бр'aтина под юпитером на малиновом бархате и на чёрном; дивна, величественна, горда, как царь. Инкрустировать, сделать крышку - ставь хоть в Алмазный фонд. Шмыгов вытер лоб. Он потел.

– Dear, в банк, - бормотал он.

П'aсынков-Кнорре нам говорил, отпирая дверь: - Притворитесь, типа не в тему и недовольны. Я скажу, было олово с серебром, дрянь, ш'yшваль, и вы скандалили... Держим в тайне. Ок? Вы ведь шанс мой; батю мне выкупить... Что сказать хочу? У вас ценности. Спрячьте в банк; затаитесь. Также ваш друг пускай. (Шмыгов хмыкнул). И - заключение, что я дал вам, письма и копии вам заверить бы. Там нотариус... у метро он. Ну, для свидетельства, что владелец - Квашнин, вы... Я позвоню вам.

– Мне!
– бросил Шмыгов.

– Да. Извините.
– Юноша глянул сверху на Шмыгова.
– Да, конечно же... А ещё, извините, все мы не вечные. Завещание, что - куда вашу братину и её документы, кто ваш наследник. Не поскупитесь. Это для вас же. Ну, мы на связи.
– Он распахнул дверь.

– Гляньте-ка!
– начал Шмыгов для зала.
– Он мне: подделка?! Лавочка, не салон... Нет ценности?! Дилетанты! Завтра же выставим на Тверской!!

Мы вышли, он прекратил играть.

– Чуть не сдох... Душно... Ишь, неуч-неуч, а ведь не прост! 'Нотариус'...
– Шмыгов хмыкнул.
– Так и пойдём к метро... У него там свои все. Он, поверь, телефонит: будут к вам челы... Нет, мы себе в уме! троглодитов иМЕли! Шмыгов, чёрт, пожил, даже собаку съел... Кой чёрт съел?!
– отмахнулся он.
– Вру... Идём, сэр!
– Он потянул меня мимо шумных, спрятанных под стройсетками, зданий к Сретенке; а в такси глазел на ползущие близ машины.
– В банк сперва. Как наш вьюнош ждал. Дескать, мы её в сейф кладём. Вдруг пасёт нас? Стойте-ка!
– Тормознув такси, он купил апельсины.
– Сумочка с фруктами-с. Обмануть его.

– Он обычный, - вёл я.
– Малокультурен, но и не зол: держался, хоть ты язвил его.

– Dear!
– Шмыгов хехекнул.
– Я прежде злился, что он невежда, но после рад был. Я ведь фиглярил, большею частью, чтобы раскрыть его. Мне всегда везёт, пусть не сразу, но - в результате. Феликс Счастливый!.. Бледен ты...
– Он тряхнул меня за рукав над сумкой.
– Знаешь, что было бы, угоди мы к матёрому, кто учтив бы был, образован, жуть компетентен, кто бы просёк: ослы пришли. Он бы спрашивал про твою родословную, он бы сетовал на судьбу, дивясь, что ваш род сохранил вещь. Он голосил бы, что просто перл, не вещь, вообще жить умели, что, как бальзам, ему; серебро высшей пробы! скань шедевральная! И ты сам бы подсказывал про Амвросия или письма. Он бы поохал, и нам чайк'y дал, и согласился бы, что вещь стояща, но сыграл бы, что - мрак в стране, нету спроса; их таких, спел бы, множество: третьеводни-де принесли от Волконских; да и сапфирчиков тю-тю с крышечкой, и за всё про всё...
– Шмыгов взял сигарету и, раскурив её, чиркнул ногтем по сумке, где была бр'aтина, - тысяч пять всего. Ну, и что бы ты? Вновь о древности, о пятнадцатом веке? Ведь про двенадцатый ты и сам не знал. А он слушал бы, и надбавил нам, предоставь ему письма, парочку тысяч; он, уверял бы, нас понимает, но ведь народ каков! И сломал бы нас, - тем сломал, что и видь подвох, но от столькой галантности, - Шмыгов хекнул, - и при отчаянной конъюнктуре, им сочинённой, мы бы поверили!

Покатили проулком, тесным и ломким... Выбилась церковь; некогда я бывал в ней в те эпохальности, когда вдруг задержать могли и поставить на вид, что 'у вас в НИИ кавардак с атеизмами!'.. Паперть в людях; близится чин... Великого Четверга иль Пятницы?! Но какой бы день ни был - близко смерть Бога... Я, весь мой долгий век, отдалялся от масс с крестами и с могенд'oвидом, ловких хапать и каяться. Я не делал ни этого, ни того, промежник. Но, как час пробил, я выбрал сикль-таки, уступив инстинктивно - прав Кнорре-П'aсынков - сребролюбию. Сын мне был только собственность, вещь, предметность. Я его, как Аврам, заклал - ради ценностей, что Авраму и нам, двуногим, дадены главными: сикли, скот и рабы... Я, в общем, Жизнь сдал за Библию. Будь сын мал, неизвестно, что бы я сделал, ну, а большой - с идеями, оторвавшийся как бы... Я его продал.

Вот оно!
– вдруг открылось мне. Да ведь смыслы калечат жизнь, рвут в куски. Они гибельны! Как я раньше не понял-то? Да не Бог ли и ввёл их 'словом', кое вперёд всего? Как там: 'Слово и было Бог, от Него пошло, без Него бы не шло ничто'... Впрочем, незачем. Мой 'Титаник' отплыл уже от того, что не выбрано, - от бессловной природности, - к Божьим 'сиклям, скоту и рабам' (см. Библию)... Что, Христос про любовь? Да, вроде бы. Только Бог ли Он? И, будь Бог, - Он ведь Сам признал, что в миру Он не властен; тут власть маммоны... Vale! гудбай, Христос! Отплываю. И хоть 'Титаник' скоро утонет, - рек Апокалипсис, - я взойду на борт, чтобы, стоя там, провожать мир. Все, все прощайте! Был лист трепещущий, а теперь, вскоре, - шустр полунемец П'aсынков-Кнорре!
– буду не раб слов, но активист их. Так уж мне выпало: не когда-нибудь, а в Страстную Неделю вместе с ухватисто-предприимчивым Шмыговым и экспертом-затейником вбухать гвоздь в Христа. Мы не отдали и 'прости' Тому, Кто, возможно, спасал нас, а вместо этого кучно, собранно, - Шмыгов, скачущий между мной и банком, и взбудораженный Кнорре-П'aсынков, и я сам в гонке к деньгам, - валим кувалдами!

Выбор сделан лет пять назад безотчётно. Нынче же, на Великий Четверг (иль Пятницу?) я сознателен. В общем, я не был благ ни дня; ждал кусок и терзался, чтоб поскорее. Мой отец мог не выдать мне бр'aтины - что бы сталось?.. Я был украсть готов? Мнили, я так и сделаю? преступлю и спасу всех (мать намекала)? Вот и цена корней, если всё-таки, когда вере бы шириться в лад привычке, я, не в пример отцам, корни к чёрту шлю. Что ж тогда я рыл в Квасовке, коль не корни? Знать, инстинктивно (прав Кнорре-П'aсынков) я рванул туда?.. Но там был под ракитой мёрзнущий мальчик! Он окликает с брошенной пристани? Нет, се Бог, возглашающий: 'Верь в Меня'.
– 'Во что именно?' - 'Я есмь Жизнь, в Меня верящий не умрёт. Жить хочешь?' - 'Истинно!' - 'Стало быть, всё оставь и иди за Мной'.
– 'Почему же не здесь, - кричу, - а единственно там?!'... Молчит... Ибо пусть Он и Бог над всем... но, возможно, и нет Его? Нас спасал? Вдруг обманывал? А что главное, вдруг устал и решил быть Не-Богом: Он ведь всевластен. Но, в этом случае, боком вый-дут нам 'полевая трава' Его без заботы о хлебе и об одежде, и 'подставление щёк' врагам, и, первейшее, 'несбирание' здесь, где 'ржа', также 'лилии кольми паче', - если оплатят их там, не здесь. Здесь, с младенческих писков до гроба, есть только муки... плюс ещё кот в мешке для потом. Во что станет мне вера? В то, что не жил свой век, а стремился в фальшь, в nihil?! Ну, а как плутни? Может, чтоб избранным не встречать конкуренций, нам - ложь загробия? Вдруг привада (Иисус Христос) 'воплотилась', чтобы мы стали 'лилии кольми паче' пуд ноги избранным?! Любишь притчами, Бог мой? Слушай: нам ни на что жизнь после. Далее: если здесь-сейчас кто не властен, то и потом. Здесь низшее? Но примат духа значит, что Ты материю мнёшь, как глину. Ты же бессилен здесь. Ты, мол, там силён, на том свете? Ладушки. Но по мне, скажу, правда здесь-сейчас, где добро и зло смешаны, где идеи и вещи вместе, где мы и пл'oтяны, но и в духе. Здесь она, полнота и безмерность, клад и источник! Здесь-сейчас весь моток судьбы, после - нить Ариадны... То есть, Бог, Ты моей частной жизни, краткой, особой, невозмещаемой, велишь исподволь, по задворкам течь в этом мире ради загробий?! Твой Павел спёк Тебя, против собственной воли, тем допущением, что язычники, рудеральная поросль, хоть не знали 'Закона', но знали 'совесть' - путь, дескать, к избранным. Усмотревши в нас совесть, Павел не смог понять, что она ключ к не меньшему, чем Христос, - и снова Христа нам дал. Он хотел нас во псы свести, подъедающие от боссов, от иудеев...

Был я безумец, спорящий с внутренним. Я носил в себе Библию как колун и мешал ему, не желая колоться... Всё, надо вон колун! Срок. Пора! Чаю тронуть вымя вселенной, но без того, чтоб мне прежде внушали, Бог или дядя, как это делать. О, у предсмертного есть права!.. А Ты девок шлёшь, и Свой храм, и Б. Б.? Ты страшишься нас с бр'aтиной?!.. Я взял сумку с ней на колени.

Шмыгов вещал меж тем: - ...Dear, чувствуешь, я сыграл с ним? И получилось. Третью курю. Волнуюсь...
– Он закурил нервозно.

Ехали в пробках. Глаз его бегал.

– КАК так?!
– он вскрикнул.
– Шмыгов собаку съел?! Ничерта не съел... Миллион почти! ДОЛЛаров!!!
– провопил он.
– И упустить их?! Дрянь смотрел - а такое обминул... Кто? Я! Я! Шмыгов, кто дико вкалывал, чтобы стать миллионщиком; и вот ШИШ ему!!! Все ему дают, а не он всем!!
– горестно выл он, хлопая п'o лбу.
– Всё... К чёрту, к чёрту!! Ибо состарилси!
– он взглянул на часы.
– Успеем... Кстати, за нами там нет кого? Вьюнош может следить, гад!.. А, dear, знают, - щёлкнул он сумку холеным пальцем, - что продаёшь её? Ника знает?

– Ника не знает.

– Маркин?

– Не знает.

Шмыгов взбодрился.
– П'aсынков прав: секретность. Ты не звони ему. Пусть он мне звонит. Я лис старый... Ты не рискуй сам. Из-за рубля убьют, о твоих же смолчим. Семьсот почти? Где семьсот - там и лям, сэр. Много не нужно, чтобы представить... Но - прежде в банк!

Мы сделали, чтоб моя фирма сбросила доллары со счетов представительства, подчинённого Шмыгову, на иной счёт. В банке же во фруктовую сумку вместо раздаренных апельсинов он сунул бр'aтину. Полагалось, слежка сочтёт груз сданным в банковский сейф. Сняв частника, мы мотались, чтоб замести следы. Куний лик озирался и мне подмигивал. Ксерксанули бумаги: паспорт мой, экспертизу да письма. И всё заверили. Он помог мне. После тех девок я был подавленный; я терялся в реальном. Он уберёг меня. Документы - их копии - он забрал, 'так лучше'.