Чтение онлайн

С Квасовки - знаки... Нет, не о стрелках я с потолка в избе, а о нечто. Так что и с девками знак был тот, что одна как бы 'образ-подобие'; а из всей колготни моей с Шмыговым - привлечение в круг его болтовни 'Живаго'. Что за идеи вели его? Он твердил мракобесное - я же слышал внушение, что Христос, мол, 'всегда с тобой'. Ведь 'Живаго' ещё один, после гл'yховок, втык мне: звался тот опус 'Смерти не будет', а не 'Живаго', полон был 'веры'; и намекалось в нём, что в час 'икс' смерть отменится... Храм, Б. Б. и цирюльник, девки не справились - мне от Бога вмиг Шмыгов, ляпнувший про Христа. Что, ловят? гонят от избранных, где 'ослы и рабыни' с 'сиклем'? Мне, мол, нельзя туда? Мне - Христос с нищетой и с мытарствами? Аврааму 'сей мир' - мне 'лилии кольми паче'?!

Я подле Шмыгова размышлял о нём, разразившимся (хоть не верует и отъявленный циник) вдруг про 'Живаго'. Многосоставный, неординарный - только не более чем какой-нибудь знак сей Шмыгов в этом вот казусе. Как по притче: 'Шмыгов, торговец, был к нему с речью: что тебе в утвари, кою ржа ест?' Вот кардинальное, что он выразил за весь век свой. Он ведь с начал врал, что, дескать, бр'aтина мало стоит, и перекинулся на 'Живаго' - Бог 'Живый' сразу же; так, не менее! Я раб Библии и раб этики - ну, а он, кто 'собаку съел' и прагматик, он что не в Лондоне, не с Лолитой, пусть хоть с Калерием? Почему не богат, ловчащий (изноровился ведь, не боясь востроглазого фиска, стибрить откуда-то и услать через мой счёт деньги)? Что он не выбьется и как грум при мне, кто, бездольный, запнул его? С юных лет стяжал, а итог? В чём слабость? где в нём изъяны? Что за minderwertkostbarkeit - неполноценность (я не забыл язык)? Может, случай не выпал и у маммоны тоже есть баловни? Мы у финиша, и кто был позади да ещё не спешил - стал первый?

– Феликс, спасибо. Ты бросил офис, чтобы помочь мне, время потратил. Я буду должен. Позже сквитаюсь...
– ёрзнул я в тесноте такси.

Шмыгов хекнул: - Незачем... Шмыгов пса не съел? Съем. Съем! Феликс - счастливый. Мне и сейчас везёт, хотя кажется, что и нет, что мне деньги бы делать, вместо чтоб...
– Он умолк.
– Хе, деньги! Их разве высидишь? Паучком мечись, всюду суйся, тки паутинки, вдруг кто прилипнет?.. Я, dear, был не прост - нынче сложен. Я как со швалью - так и с богатым. Ибо кто знает, где оно, счастье? Шмыгов, поэтому, там и здесь. Всюду! Жизнь есть коллаж, сэр, я же творец его. Плачусь? Нет, тренируюсь: Шмыгов, не смей зевать! а очки протри! а крутись бодрей! И на офис мне... (тренькнул сотовый) плюнуть, призн'aюсь... Мне важно другу... Я... Алло?..
– Он стал слушать. Въехали в пробку, и я услышал, как он вёл в трубку: - Куплены? Отмени... Да, instant... Что, ты один? не хочешь? Так и уедешь?.. Чёртов ты asshole!.. Я кретин?!.. Ладно... свидимся под Биг Бэном... и пожалеешь... Нет, я не думаю, что жалеть буду я... Узнаешь... Срок изменён, yes...
– Он трубку спрятал.
– Фрукт... Сосунок!.. Изнеженность, 'coming out', гендеры, педократия... А мне вправду, - он тронул бр'aтину, что лежала меж нами, - хочется дружбы... Съезжу к вам в гости!

Он, склонный к шику, падкий на видимость, переменчивый, избегающий уронить престиж, обожал встречи в барах, где бы довлел себе и являл стиль строгого англомана. Речи лишь светские: о процессах в VIP-сферах, где намекалась его рука. Он выдумывал байки о своей сметке, супер-знакомствах, о похождениях по журфиксам и звёздным выставкам, по салонам и сейшенам, элитарным тусовкам и клубным оргиям - всюду, коротко, где он мог собрать слухи и показать себя, о котором не ведают, кто, но думают, что 'с прилизанным волосом и в прикиде от ... и сверканием часового браслета от ... и с оправой очков от ... среднего роста и с левантийским обличием, уж не сам ли он знаменитейший ...?!' Появиться, бликнуть, исчезнуть - было коньком его, возмещавшим ущербность: он ни лолит, ни статуса, ни богатства не добыл, в Лондон не съехал. К нам он не ездил (думаю, что равн'o и к другим), чураясь мест, где невежливо, да и глупо шастать в котурнах и возносить себя, где пришлось бы снять маску некого из элитных сфер.

– Приглашаешь?

Я пригласил его; благо, повод был пригласить - как друга и в рамках дела.

Первый мост - Триумфальный - в треснувших статуях; в сорок пятом здесь возвращались, сбивши с ног Запад, чтоб полувек спустя Запад вновь возник, не хромающий, но на 'мерсах' из Шереметьево...

Мы влились в Карнавальную и свернули во двор мой. Шмыгов расплачивался с таксистом.

– Старая?
– покивал он на 'ниву', стывшую рядом.

Я жал код двери нашей громадины.

– От тэрактоу, сэр? цыфры?
– хекал он.
– Код три цифры? Как и у нас. Частенько код забываю, чтобы торчать потом, как шизоиду...
– Он смотрел мне на руку с сумкой под бр'aтину.
– Чёрт, подарок забыл твоим...

– Феликс!

– Нет, - он упрямился.
– Магазин вблизи... Код изволь? Чтоб момент не стал вечностью, как сказал некто девке, вздумавшей, что он должен жениться, если имел её... Dear! код, плиз?

– Феликс, сто двадцать.

И он исчез.

Я чувствовал, что без Шмыгова не пойду к моим, ведь теперь я иной, чем прежде, чуждый, пугающий. Квашнинштейн я... Он отвлечёт их... И без того, возвращаясь с детсадиков, школ, работ, из поездок, мы все иные. Факты меняют нас: так добавленный грош вдруг - тысяча. Ожидаюсь привычный им муж-отец, а прибудет к ним новое, что увидит и в них чужих. К ним взойдёт Квашнинштейн, запродавший всё, с большей хворостью, беззастенчивый, приготовленный для иных своих, изменившихся... Ника, выложил Марка (типа 'От Марка', ха, благовестие!), навестила его с той вестью, что, мол, я болен. В ней всё иначе, если узнала... Ну, и в придачу, ей могла Анечка... и Мария Игнатьевна, мать её и моя сослуживица, позвонить могла: не чтоб выплёснуть тайну, но что взволнована 'хлестаковщиной и пристрастием к рюмке милого Павла'. В-третьих: не думавший, что найдут фото с сыном, где его мучат, я беспокоился, что мой рак Береника примет в аффекте и, ища уголок саш'e, что пошьёт, вскроет тайну. Сын, в конце концов, высмотрит... Я прошёл к почт. ячейкам между площадок; мне не писал никто, в руки выпал лишь спам: виниры... кроем паркет... балконы... учим английскому... эмиграция... травим крыс и... петиция за кого-то там... вновь виниры - но дёшево... Стало тошно; я обречённо сел на скамейку. Мой дом не здесь, он в вечности. Не волшебный он, и не квасовский; но мой дом неказист, бревенчат, с цоколем, утеплённым завалинкой из золы и из досок, с окнами, достижимыми снегом в вьюжные зимы или цветами солнечным августом; дом под крышей из дранки и с чердаком в пыли, где сушили мы корюшку; дом, сбегающий в тальник длинною пашней; дом с двумя печками, с половицами, что скрипят всегда; дом под грохотом ИЛов, сгинувших век назад; дом то солнечный, то под ливнями. Мой дом детства, цепкая память; дом как любовь моя; дом-мираж, о котором не верится, что он - был...

Дом - был?

Жизнь - была?

Да, да, жизнь, а не фабула Библии?

С 'нивой' в блёклой её ржавой зелени зябла пара 'пятёрок' из допотопных, как и она сама... Будут деньги - что с 'нивой'? выкинуть? Нет, ремонт, поршневая... Ан, и нет: корпус, пухнущий гнилью... Нет, это после. Знать, карбюратор? Нет, прежде двигатель, отмотавший два срока. Будет миг - и она остановится, обратясь в остов, в труп... Остановится... Как и я... Я дошёл... Береника, мой брат, и родители, и дом в Квасовке - мы дошли. Всё дошло до предела, рушилось, ждало помощи. Всё давно ждало помощи, вся земля и весь род людской.

– Dear, хоп!
– Шмыгов тряс шоколадкой.
– Мальчику сколько там, забываю?

– Пять ему.
– И я встал со скамейки.

– Славненько... Нет, я сам!
– вскрикнул он, обгоняя.
– Сто, значит, двадцать? Пробуем... Отвори, сим-сим... Есть! Прошу!
– Дверь открылась.

В лифте, размыслив и глядя в пятнышко от прокола в шмыговской мочке (чтобы серьгу носить), я просил умолчать про всё.

Он похмыкал довольно.

– Нике рассказывать? Про инстинкты?.. Чем обернулись бы нам инстинкты!
– Он щёлкнул бр'aтину в сумке пальцем.
– Чёрт! Капитал! Мощь!!! Лям почти!.. Ты прав, многажды. Ибо женщина, хоть умнейшая мать семейства, - только лишь женщина. А здесь столько эмоций, что... затрудняюсь.
– Он посерьёзнел.
– Неисследим их нрав. (Лифт наш стал). Позвонит она Маше, как бы подружке, а информацию слышит некто и... Что имеем? А код сто двадцать, взлом и грабёж, сэр... Нет, dear, что ты! Надо молчать, сэр!

Мы подошли к двери с дерматином.

Шмыгов всплеснул рукой.
– Здесь хранить миллионы?! Здесь твоя КРЕпость?!!
– он указал на дверь.
– Не жеЛЕЗная?! Почему хоть замКА не два?!
– исступлялся он.
– Да любой вой-дёт!!

Дверь открылась, выглянул сын мой, выманен громкостью, с коей слоги кричались.

– Whats your name?
– Гость спросил.
– О, Антон? А что дам? Very вкусно!
– Шмыгов входил уже.
– Ника!
– Он жал ей руки.
– Я на минуточку. Мы по маленькому уопросу.

Ника кивнула.
– Чай, может?

– No!
– он задёргался.
– Мало времени! Век у вас, кстати, не был и, в общем, хочется... Как давно я здесь не был, чёрт? Хоть глазком!
– Вскинув брови, он тёк за куньим, чутким лицом своим, руки з'a спину, дальше.
– Помню, сидели... Этот рояль! Всё помню... Так, и две комнатки...

Быт его, из изысканной утвари, и быт наш, незатейный, столь различались, что он кривился.

– Крест у вас?.. Wow, серебряный! Здесь бы Пасынков показал себя!
– похехекал он.
– Всё-всё прежнее. Всё стабильненько... Ну, и славно...
– брёл он в прихожую.
– Ника, рад был увидеться... Но - аврал, мэм. ПолНЕЙший!
– вновь стал он взлаивать.
– КАК мои лиходеи? ЧТО сфордыбачили? На неделе к нам шведы; значит ревизия. Прежний как слетел? воровал, а концы прятать лень пню. Шмыгов же - ТОТ ещё, он не сдастся! Гм-гм, не сглазить... Dear, мужской вопрос...
– Мы прошли с ним на кухню, и он шепнул мне: - Сейф где? Нет?! Как же... Это чревато. Может, ко мне тогда? Сэр, любезнейший, у меня двери - бункер!

– Ты телефон дал. Он тебя вычислит, - произнёс я, - наш Кнорре-П'aсынков.

– Dear, верно... Я ведь реально дал ему номер!.. О, fuck!
– он сокрушался.
– Ты не под стол хоть прячь. В антресоли хоть, вон, наверх туда!

Я впихнул сумку в хлам ветхой обуви, старомодных пальто и прочего, помещённый над кухней и вынуждавший мой рост склоняться, - на антресоли.

– Так...
– хмыкнул Шмыгов.
– Good! Ну, увидимся! Он подмётки рвать будет, твой Кнорре-П'aсынков, чтобы взять своё. Он звонит, и я сразу... Вы здесь когда все?
– Гость шёл к прихожей.