Чтение онлайн

Он наблюдал меня, а в окно веял ветер.

– Вымазан. Есть платок? Н'a!

Я вытерся.

– Что с тобой?
– начал он.
– Я, Квас, мысль держал, что в отчаяньи, с горя, ты ищешь новое. Я счёл 'донное' фразой: срыв в метафизику, что понятно, если кто мается. Но буддист, христианин, прочие, все с одним: с 'не убий' и 'смирись'. У тебя же лишь 'донное'... В чём оно? где пути к нему? Мы условны и...
– он достал коньяк.
– Я тревожусь. Я не философ, мне бы не спятить от паранойи...
– Он держал в пальцах вечный свой 'Кэмел', в левой - бутылочку.
– Про диагноз твой знаю, это трагично. Но всё же речь твоя...
– Он глотнул коньяк.
– Ты что, духом пал? Помнишь: 'только любовь'? Love! Верочка - слышал? Знай, была в Чапово и тебя там искала... В общем, за нас, друг!
– Он тряс бутылочкой.

– Там мой первенец... ты ведь знал его?.. Мне был сикль нужней!!
– я взорвался внезапно и против воли.
– Ты лейтенантика, а я - сына!! Сомнамбулически! Тренд такой? Богатейте! Всем миллионы!! Русский Клондайк, горячка!! Мог спасти, но не стал. Ибо с сиклем ты есмь, без него тебя нет... Лейтмотив этот пакостный...

Его 'Кэмел' дымился. Он, вдруг с усилием отворив дверь, бросил: 'Нам ехать', - и зашагал к 'М-2'. Он был свой во лжи мира, ведал язык его. 'МАЗ' нас вытащил. Покатили. Катим, он пьёт да пьёт. А пасхальные гибдэдэ не знают, что мчит богатый пьяный еврей, чтоб, стопнувши, поучить его уму-разуму да простить потом (дескать, мы православные); может, выбить и мзду, уместную в данном случае Воскресения иудейством Распятого... В общем, праздник. Был праздник Пасхи. Плоть затиралась, словь восхвалялась. Я был единственный на войне с этой словью в видах безлесия южной Тульщины. Солнце искрилось; мнилось странным, что снег не сходит... Этот рейс не как прошлый, в кой я оценивал мир от слов, восставлял слова и искал себя в 'Боге' как в 'Боге Слова'. Я припадал к 'Нему', убеждённый, что 'Он' мой 'Свет', 'Путь' в хаосе. А прозрев, что 'Он' вовсе не всем 'Путь', рухнул ниц и взывал к 'Нему', веруя, что как 'тварь Его' смею спрашивать, отчего мне так тяжко. Нам ведь внушалось 'стукни - откроют'... Я и открыл вдруг, став пустоместо, что ларчик пуст к хренам, что великое 'Слово', царственный 'Логос', мурок есть: не 'Творец', презентующий нам, дерьму, 'образ' свой и 'подобие', но бацилла на ДОННОМ! текст, что толкует ЖИЗНЬ! подлый умысел, взгромоздивший ложь, где обязанность всех и вся быть в шоу, в коем мне нужно дохнуть от рака, прежде утратив сына и СУЩНОСТЬ. Я прекратил играть. Он велит не бросать роль? Фиг ему! Он хиреет - я крепну. Он издыхает и не 'живит' ничуть, а я - вот я. Он лает: 'Я есмь Любовь и Жизнь!' - чтоб не вникли мы, что любовь и жизнь - вовне слов и что истинно лишь бессловие... О, мне нужно беречься! Спать упаси в войне, перед коей Троянская и Столетняя с Мировыми - шутки; смех видеть формы, гибнущие 'за ценности': за 'мораль', за 'культуру', 'веру', 'традиции', - за тряс воздуха от фонации и за символы! Ибо коль ложь ко лжи - то вся цепь враньё. Потому ещё, что в любом всяком дискурсе, хоть в теории, удостоенной славы, тот изъян, что он, дискурс сей, - без начал и концов, как вырезка, и упёрт всё в того же, мол, непостижного логоса, то есть в тайны и в пустоши и в ничто, ха-ха! во брадатого старца с благостным нимбом! в 'стену белёную'!.. Еду думая: с кем? Вёз - друга, чтоб примирить с бандитом. (Цель я таил, сказав: съездим 'просто', перед 'разлукой'). Но логос ляпнул в нём, что-де мёртв твой брат!
– когда я как раз отмечал крах слов под вселенский ор пасхи, чтящей 'Топ-Логоса', и когда я открыл ему про глобальный фарс Авраама. Он стал пошучивать, впрочем, мягко: мол, я уж слишком. Он стал подыгрывать... но слетел в кювет, где я свёл к лейтенантику и открылся весь с первенцем и с мечтой моей, что словь вытравить можно лишь неумышленно. Я постиг по его допущению 'паранойи', кто он: он семя слови, что присягнуло крайнею плотью (их обрезание в знак союза) главному логосу. Молви тот - и он сдаст меня под предлогом, будто я псих-де; ради меня, заявит, и ради Ники (кою он любит, даже был в близости), и Антона... И мало времени изменить всё, лишь сублимацией (то есть ре-сублимацией), в каковой с моей Никой я не попал в эдем (запланировав с девочкой). С Никой я был как юзер, я её пользовал; с Маркой я годен в доноры, чтоб свернуть его с иудейского курса на овладение мировою плотью (в этом их миссия: бросить жизнь к ногам логоса, как обрезанную их плоть). Спасти его - как себя спасти, ибо он меня ткнёт в психушку и я урочища не осную для ИЗНАЧАЛЬНОГО под ракитою в Квасовке... Там так ждут меня! Я ж - со словом изрядным и запропасть могу, ведь намёк был, что - 'паранойя'. Он не таился: мол, у тебя, мой друг, псевдология, страсть приврать. Он мне прямо про 'паранойю'... Я покосился. Ишь, крутит-рулит... Он меня много лет назад мог не вытащить из-под кедра... Друг он мне? Я не знаю. Как знать условных? Я хил в их м'oроке. От начала, от пращуров быв в словах - был я как бы вне слов, постигая их чужесть нам; и лингвист я, наверное, неспроста...

Что ж, истинней я иных? Реальней?

Пот прошиб от открытия. Он не ведает, кто с ним. Да! Нищеброд, карциномный промежник - и вдруг я истинен. Первый в мире! Я!!! не завравшийся логос, что спетушил: 'Я истина!' - на Голгофе. Истина - смутна. Мысль изречённая ложь еси не с того, что - не выразить, а с того, что - пуста как фальшь. Я смахнул пот волнения... О, ему знать ненадобно, кто с ним! Он и пустяк счёл 'психом', - если же выявлюсь эверестом? С этих пор мне беречь себя: во мне мера вещей; не вообще человек есть мера, врал грек-философ про девиантов с их извращёнными словом нуждами. Я, Квашнин П. М., мера! Мне даже в имени нет нужды! Род мой, - соль соли нации, - что он весь перед тем, кем я вдруг опознал себя?! Что и Антиаврам, кем я мнил себя, мол, он слово внёс - а я бью слов'a? Впредь - беречь себя! Нет мне ровни в прошлом и нынешнем!! Я терпел, когда знать не знал, чт'o я. Шмыговы хапали, оттеснив меня, чувствуя во мне чужесть и даже вред им. Я был унижен - хоть тогда лишь стучал в дверь, типа стучите и вам откроют... Но, поправляюсь, мне не себя беречь: я - пуст'oта предельная, никаких идеалов, планов, теорий, смыслов не знаю, также традиций и вящих 'ценностей'. Да и плоть моя с раком - низкого качества. Но при всём при том я есть истина в результате, ведь антиномии совпадают в высших их точках, где плюс есть минус! Надо беречься... Марка, да? Обратить его, внука любящих не основы, но их 'концепции'!

Важный миг настал. Где 'М-2' подле Тулы (а слева дачные и иные объекты с фоном высоток) лезет низиной, там указатель, что в километре - психдиспансер. Прокатим вниз - на подъёме он выскочит, указатель, быть не попутным, многим из тысяч, но как претензия. Я решу там: понял ли Марка, что я не только лишь словобойца, а сходно истина? Сдаст меня на 'два дня', сунув куш (а они уж продлят срок н'a год с копейками)? У меня был один приём, - сублимация (то есть ре-сублимация), - чем вот так сидеть, дожидаясь, что он свернёт-таки, сочинив, что нам нужно свернуть туда... Впереди полз фургон, мы - следом... Время приваживать.

Он курил.

– Марка, мысль пришла...
– и я сжал кулак.

Он глотнул из бутылочки.

– Про 'содомское просвещенье'.

Он притормаживал под уклон.

– Толкуют, что Содом - грех?
– вёл я.
– Ан, и не грех он. Что?
– сублимация. От латинского 'возносить', 'возгонка'. Зарево от Содома - больше, чем пламя. Зарево нам в урок. Какой урок? Что там было инакое, чем Аврам хотел, навязавший власть слова. Там возносились, но не в культуру, в лад шельме Фрейду, ради абстракций, а, Марка, в истину...
– Я следил фургон, что достиг дна лощины и двинул кверху свой ржавый зад в дыму.
– Знай, Содом это мир до Аврама. Там шло обратное: всех слияние из аврамовых 'дней творения' вновь в аморфное, с привлечением лишь мужчин... скорей всего, андрогинов, у коих два в одном. А намёк на то есть в апокрифе, что Христос будет царствовать, когда двое в одном, ни женщина, ни мужчина... В нём, в Христе, - я вдруг выпалил, - ухищренье слов! Он вопит: 'Я есмь Жизнь, Свет, Истина' ? Мимикрирует!

– Ты отвлёкся.

– Да, я отвлёкся. Но это важно: слово спасается, ухищряясь... Нам Содом запрещён, так? К деторожденью? Что оно, как не страшная, в муках с кровью, казнь изначального разделением? О, здесь умысел - разделять, чтоб властвовать! 'Столп' жены Лота помнишь? как вдруг застыла, оборотившись? Дескать, нельзя зреть лик Первожизни, грешно смотреть назад! Запретили! Кто? А Аврам твой! Ресублимировали в Содоме... я и не знаю кто... нечто истинней, чем словесные функции 'человеки'...
– Я наблюдал фургон; Марка мог обогнать его, но сдержался. Целит к дурдому? Что, повернёт-таки?

– С Никой как?

Ищет довод, чтоб разъяснить ей, что он не зря меня свёз в дурдом?

– С Никой?..
– Я глазел на обочину, где знак выскочит: мол, сюда, в дурдом! Я вдруг сжал кулак, резюмируя: - Марка, женщина - это то, в чём слова строят нагло и разрушительно свой перформанс. Женщина... не постиг вполне, но я чувствую: в ней ответ... Про Нику? Не сублимирует, я пытался. Речь ведь о чувстве, кое не может быть, потому что взорвёт мир слов, чтоб отправить всех в донное - в вечность, Марка, в Пролог! в тот рай, где конкретика прекращает быть, где есть только блаженство полного счастья... Знай, здесь не секс! Здесь большее! Больше музыки, возбуждающей чувства! Здесь термоядерный взрыв чувств, их апгрейд к праосновам! Ресублимируют лишь с нимфеткой. Ибо не секс, но взрыв... Ника, Ника... Ника иссякла, не сублимирует.

– Вот как?

– Не ради похоти, - гнул я, - но для возгонки, - необратимой!
– нас в изначальное, что бывает единожды в исступлении. Спят ведь с женщиной ради мыслей, что, вот, господствую, вот она, а вот - я над ней! познаю её всяко и трансформирую!
– Я следил за обочиной, и мой сжатый кулак подрагивал. Я следил, чтобы главное выдать там, близ знака.
– Надо иначе, не ради мыслей, а в сублимации, - досказал я.

– То есть в возгонке?
– он уточнял.

– Да, верно! Не к детородству, но к возвращенью в рай... Грех в соитии? Ни при чём оно. А грех - женщину портить. Твой ведь член, Марка, - умысел, оплотнение умысла. Он насилует женщину, понуждает рожать, быть пользуемой под фаллос, под его планы...

– 'Умысел' - член?

– Да!
– выдал я, и мой сжатый кулак ломило.
– Да, если хочешь. Член - средство умысла как активного целевого воления - имплантирует в плоть сей умысел и заводит плоть в игрища в рамках умысла. А потом он всё сваливает на плоть: взалкала, мол... В слове гнусный блуд! Это с женщиной. А вот с девочкой... Есть Набоков и Достоевский - два провокатора, написавшие про тренд к девочкам... Я не думал о девочках, пока их не прочёл: томление пышных мяс по девочкам.

– Грустно.

– Весело!
– я твердил взахлёб (коль свернёт, типа вдруг 'колесо качнуть', я сбегу: выйду якобы по нужде и)...
– Весело!!!
– я твердил.
– Нет умысла - нет греха! Сказано: слов нет - нет преступлений.

Он, держа 'Кэмел' в двух прямых пальцах, шуточно бросил: - Рай в неумышленном?

– Расчленённое на мужчину и женщину, - нёс я, - монстрозно и неестественно. Не один только фаллос - всё в нас срамное падшее место. Вот, был Плотин такой, он стыдился. Тела стыжусь, писал. Он стыдился красот древнегреческих скульпторов. В сублимации - гибель форм и исход из форм; апо-, так сказать, -катастазис, восстановление в первозданном...
– Всё приурочил я к месту около близкого вот-вот знака, что вдруг появится из-за зада фургона, ползшего в горку.
– Начали мы с Содома? Знай, сублимация и с нимфеткой сложная. Ника - что? Сброс сил в патоку. Ясно, девочка - лучше, с мощной потенцией. Но обмен с ней не д'yплексный. Лишь Содом обмен д'yплексный, там мужчина с мужчиной. Шмыгов, может быть, прав был, прав... Лишь Содом...
– Я умолк, а когда зад фургона выявил грейдерный поворот, закончил: - Вступим в акт, я и ты?

Я изрек свои истины, чтоб отвлечь от опасного знака, но и ввести его в словоборчество.

Он смеялся...

И мы проехали поворот.

– Отпадно, Квас! Педерасты... Боже мой!
– ржал он.
– Comedy-club!

Я всхлипывал.
– Мне бы спастись! Я гибну... Вот-вот подохну... А, Марка? вступим в акт?

Обогнав фургон, он понёсся.
– Верочка, - ляпнул вдруг, - приезжала к нам. Где у вас тут Квашнин... Влюбилась?

Он веселился. Да, он не понял, что я не только не параноик, но и не шут. Я истина. Рудиментами, что спаслись во мне; но и - в целом. Райское купно, пусть и растерзано. И моё побуждение дать понять, что я истина, - не для пышных поз, а затем, что везде, где замыслят внедрять в меня словот'y и решат трактовать, наставлять и учить меня, я взовьюсь. Для меня бредни - то, в чём он сам, адекватный-де, и весь мир. Я не столь давно проезжал 'М-2' и слезился от смыслов: 'там жил Тургенев', 'тут шлях татар', 'се Тула', 'здесь, глянь, лесам конец', 'там творил Даргомыжский', - всё вопияло и застилало жизнь. Днесь я истина и убью слова.
– Кстати, Верочка служка логоса, но особая, - нёс я.