Чтение онлайн

«Мой царь… – воин облизывает губы. – Ведь сегодня утром, когда я стоял на страже у темницы, куда по твоему приказу был помещен троянец…»

Твердый, уверенный шаг. Облик, известный в Спарте всем – от начальника дворцовой гвардии до последнего домашнего раба. Горящее праведным гневом лицо и обнаженный меч в руке. Властный голос, которому невозможно не подчиниться, даже не сверкай в волосах пришедшего царская диадема: «Открывай!» Скрип двери. Короткое восклицание, в котором удивление тут же сменяется предсмертным хрипом. Тяжелые капли, отметившие путь человека из темницы обратно в коридор. И холодный, лишенный эмоций голос: «Тело бросить собакам. Голову поместить в уксус и немедля послать с самым быстрым кораблем в Трою. А еще отправьте гонцов ко всем нашим союзникам и, главное, к богоравному Агамемнону, царю Микен. Передайте ему: он давно искал повода к войне с Троей. Брат дает ему этот повод».

Двое мужчин стоят на балконе. Плечо к плечу, как щитоносцы в строю. Ненавидящие друг друга так, как это только возможно. Потерявшие в одну ночь самого близкого, самого любимого человека. Крепче родственных уз связанные этой потерей, общей на двоих, а еще – общим обманом, предательством и общей на двоих ненависти к убийцам, пред которой меркнут все споры между ними.

– Небо светлеет… Тебе пора…

– Да…

– Возьми. Мало ли что…

Царевич несколько мгновений смотрит на знакомый уже кинжал, а потом решительно берет его и затыкает за пояс. Еще немного медлит и негромко спрашивает:

– И все же, Менелай, почему? Почему его, а не меня?

– Я думал об этом весь день, прежде чем позвать тебя. И, кажется, понял. Вы оба – сыновья Приама и одинаково дороги ему, но если тебя в Трое любят, то его – боготворят. А еще убийцы слишком сильно хорошо помнят некоего пастуха и решение, некогда принятое им на вершине Иды.

Кажется, драгоценный мрамор балконных перил сейчас треснет и раскрошится – с такой силой троянец вцепляется в него обеими руками. Он тоже начинает понимать, и царь предупреждающе вскидывает руку, не давая роковым именам сорваться с губ царевича:

– Нет! Молчи, безумец, если тебе хоть немного дорога жизнь! Я и без того вижу, что ты, наконец, осознал, с кем неразрывно связаны сова и диадема. Так вот, Они были уверены: царевича Париса ослепленный ревностью Менелай убьет и сам, но он вполне может отпустить царевича Гектора. Справедливого Гектора, который без колебаний привел любимого брата на верную смерть и сам готов был умереть, лишь бы не допустить непоправимого, – спартанец горько усмехается. – И Они почти угадали. Клянусь… моей царской диадемой, которую я терпеть не могу и никогда не надевал без особого повода, даже сейчас, приняв решение, я совсем не против посмотреть, какого цвета у тебя потроха, богоравный Парис!

– И все же – не только отпускаешь, но даже даешь денег, чтобы нанять корабль?

– Да. Потому что если я убью тебя, это будет означать Их победу. А смерти твоего брата и… моей жены останутся не отомщенными.

В глазах троянца – почти священный ужас:

– Отмщение? Как можем мы с тобой отомстить бо… Им? Сове и Диадеме?

– Не допустить великой войны между Ахайей и Троей, которой Они так настойчиво добиваются. Войны, ради предотвращения которой Гектор пошел на смерть.

Скулы царевича Париса твердеют.

– Войны не будет, – твердо произносит он. – По крайней мере, сейчас. Я смогу… найду слова, которые убедят отца и мой народ. Надеюсь, ты тоже сможешь объяснить все своему брату и прочим… Быть может, мы с тобой еще встретимся в бою, чтобы раз и навсегда решить наш спор, но это будет решение, которое примем мы сами. Пока же – радуйся, Атрид!

– Радуйся, Приамид! Постарайся не сгинуть в пути и дожить… до нашей следующей встречи!

И первый луч солнца падает на две кисти, стиснувшие предплечья в воинском рукопожатии. А с ветки растущей рядом с дворцом оливы, громко хлопая крыльями, взмывает большая серая птица…

– Ну? И когда ты мне расскажешь? – Агнешка сидела на перилах, отделяющих пешеходную дорожку от буйной зелени дворцового сада, и лениво качала ногой. Солнце золотило ее светлые волосы, и казалось, что его лучи запутались в них, как в мягком шелке.

– О чем? – Марек, навалившись на эти же самые перила, стоял рядом и смотрел как будто бы небрежно и лениво, а на самом деле с удовольствием. В легком сарафане, в сандаликах, одетых на босу ногу, с едва заметной россыпью веснушек на лице Агнешка была сейчас вся такая летняя…

– Он еще спрашивает! – возмутилась девочка. – О флаере, конечно!

– О флаере? – не понял Марек.

– Ну, ты даешь! – Агнешка даже перестала качать ногой и соскочила с перил. – Флаер. Наша делегация подарила тебе флаер. Ну не тебе, конечно. Твоему отцу. Но для тебя. С интеллектуальным блоком, адаптированный подростковый вариант. Мне о таком и не мечтать, а тебе на халяву достался. И оказывается, ты даже не знаешь!

– Ого! – пробормотал Марек. Флаер с интеллектуальным блоком – это круто. Он читал о таких, но вживую никогда не видел. – Отец ничего не говорил…

– Значит, и не скажет, – грустно вздохнула Агнешка, вспрыгнула обратно на перила и снова закачала ногой. – Опять посчитает тлетворным чужеродным влиянием.

Сейчас она явно повторяла чьи-то чужие слова, и Марек даже догадывался чьи. Он подумал, не обидеться ли, и решил, что не стоит. Отец действительно частенько был… Марек поискал слово помягче, но, кроме как «упертый», ничего не придумалось. «Ну и что? – привычно оправдал его Марек. – У него работа такая, вся страна на нем держится». Это тоже были чужие слова. Льстивые, угодливые – из стереопередач, из речей приближенных. Ну не совсем льстивые, доля правды в них тоже была. Отец, придя к власти, получил разрозненную, разваленную страну. Он начал жестко и твердо. Навел порядок, расстрелял возмутителей спокойствия, под угрозой карательных мер заставил людей работать. При его правлении настали мир и покой, которые длились уже больше двадцати лет. Правда, последнее время снова пошли выступления и демонстрации. Люди возмущаются и требуют… Марек вдруг задумался: а что же они там требуют? А, неважно! Что бы это ни было, отец справится: он хороший правитель. Марек со временем надеялся стать таким же, а сейчас просто нейтрально ответил:

– Я спрошу его.

– Сомневаюсь, конечно, что отдаст… – пожала плечами Агнешка, и солнечные блики, падающие сквозь паутину листьев, пробежали по загорелой коже. – Но если что – ты меня покатаешь!

– Само собой!

– Агния, – послышался строгий голос.

Ребята обернулись: на дорожке стояла высокая светловолосая женщина – мать Агнешки. Лицо ее было недовольным: дружбу дочери с Мареком она не одобряла. Но, к счастью, высказать это неодобрение вслух не могла – ведь Марек, как-никак, являлся наследником. А вот самой Агнешке было плевать на субординацию, и за одно это Марек был готов прощать ей все выкрутасы и девчоночьи закидоны.

– Здравствуйте, миссис Карпински, – вежливо поздоровался Марек.

– Добрый день, – почти нейтрально – с едва заметным уклоном в «холодно» – ответила женщина и снова строго обратилась к дочери: – Агния, домой.

– Ну ма-а-а-ма! – попыталась проныть-возразить Агнешка.

– Дочь? Ты слышала меня? – В голосе женщины на этот раз был лед.

Агнешка вздохнула и спрыгнула с перил.

– Пока, – виновато бросила Мареку.

Тот кивнул. И долго смотрел вслед матери и дочери, удаляющимся по дорожке парка. Женщина что-то негромко выговаривала девочке, а та виновато оправдывалась. Марек еще раз вздохнул: да, как бы ни казалось окружающим, а быть наследником диктатора все-таки не всегда выгодно…