Чтение онлайн

Куманюк увидел солдата и весь подобрался, затрепетал, точно зверь от запаха крови.

– Вот и Киселек! – закричал майор высоким срывающимся голосом. – Иди-ка сюда, иди сюда, солдат хренов. Я тебя сейчас приласкаю. Ну что ты встал, жопа с ногами. Бегом! Бегом, я сказал! БЕГОМ, ТАК ТЕБЯ!

Не дожидаясь, он сам пошел навстречу Киселю, взбежал по ступеням. Слегка пошатываясь, двинулся на огромного солдата. Гигант ждал и казался совершенно безмятежным. Его руки опустились отвесно. Котенок кувыркнулся на землю, обиженно вякнул и убрался от греха в темноту трансформаторной будки.

И тут я понял, что дело очень плохо. Кисель никогда бы не проявил такого неуважения к животному. Повинуясь внезапному порыву, я подскочил к майору, схватил того за плечо. «Товарищ, майор! Подождите. Не нужно!» Куманюк рванулся, оставив в моих пальцах погон с куском зеленой рубашки, подскочил к Киселю, замахнулся.

Ему навстречу атакующим удавом метнулась тяжелая рука гиганта. Огромные пухлые пальцы охватили шею майора. Другой рукой Кисель сцапал Куманюка за пояс, оторвал безумца политрука от земли и с чудовищной силой ударил о стену клуба. Послышался отвратительный хруст ломаемых ребер. Несмотря на повреждения, Куманюк сразу поднялся. На его лице было удивление. Не страх, не злость и не боль, которая пока не пришла. Детское неподдельное удивление. Эта эмоция читалась явно, и других вариантов быть не могло.

– Ты… да что же ты делаешь? Киселек… Ты же скотобаза потная, да я ж тебя… – прохрипел майор. И тут Кисель ударил его в лицо. Огромный кулачище срочника, точно обернутая в тряпку гиря, с глухим хрустом врезался в лицо офицера, ломая нос, вышибая зубы. Майор снова отлетел к стене, как-то жалко, протяжно всхлипнул и упал, больше не пытаясь подняться. Кажется, он был без сознания. Толстяк застыл, словно механическая кукла без завода, а затем вдруг повернулся спиной к поверженному врагу и завопил, завыл что-то плаксивое, нечленораздельное, как огромный, расстроенный ребенок, еще не вполне овладевший речью. Он взмахивал огромными руками, топал столбообразными ножищами и жаловался, и обвинял неизвестно кого.

Все это время галки на ветвях орали, не переставая. И вдруг затихли. Затем стая медленно поднялась. Черное тело вытянулось в теплом вечернем воздухе. На глянцевых боках небесного монстра вспыхнули раскаленные капли уходящего света. Миг, и масса птиц исчезла за клубом. Лишь в отдалении звучали еще пронзительные голоса.

Ребята положили майора на загрунтованный щит. Понесли в лазарет. Кто-то неуверенно говорил, что нести нужно осторожно и что сломанные ребра могут воткнуться в легкие. Я остался с Киселем. Гигант перестал кричать, выдохся и тяжело опустился на край парапета. Он продолжал что-то тихонько нашептывать, и я наклонился к нему, прислушиваясь.

«Зачем, ну зачем так? Он же маленький, беззащитный…» – шептал срочник. Я сходил в трансформаторную, принес котенка, показал его Киселю. «Видишь, со зверьком ничего не случилось». Гигант недоуменно уставился на меня, потом на котенка и вдруг резко замотал головой, разбрызгивая слезы. И тут я понял. Котенок был ни при чем. Кисель говорил про майора! Я был так ошарашен, что не мог выговорить ни слова, только промычал что-то банально-успокоительное. Кисель на это просто пожал плечами и всхлипнул. Мол, не о чем говорить. Я хотел сказать ему, что глупо заботиться о том, кто тебя унижает, но потом на одно мгновение представил себе мир глазами Киселя. Мир, где все живые существа священны и нет разницы между новорожденным котенком и свихнувшимся офицером-педерастом, где обо всех нужно одинаково заботиться. Быть рядом, сносить шалости, кормить. Если понадобится, то и собой. Но что же, в таком случае, произошло сейчас на бетонном парапете? Ведь не может быть, чтобы стая безмозглых птиц управляла сознанием человека? Я не знал ответа, понимая только, что через Киселя прикоснулся к чему-то бесконечно чуждому и пугающему. И если мне от этого хотелось бежать без оглядки, то каково было великану?

Ночь прошла в беспокойном сне. Утром, явившись во двор, мы увидели пустырь, парапет и бетонные ступени, покрытые слоем белого птичьего помета. То же самое случилось с машинами на стоянке и парадным входом в клуб, плацем и палатками. Правда, триптих с мотопехотной бригадой галки отчего-то не тронули. Наверное, тоже любили облака.

На утренней поверке про инцидент с Киселем ничего не говорили. Только потом от Стеллса мы узнали, что толстяка увезли из части. Что под трибунал он, скорее всего, не пойдет и будет комиссован по дурке с принудительным лечением.

Куманюк пролежал в госпитале до нашей присяги, ребра и нос ему починили. Вскоре пришла долгожданная разнарядка, и майор отправился разжигать пламя патриотизма в сердцах курсантов.

Прежде чем уехать, Куманюк пришел на задворки клуба. Мы как раз заканчивали последний плакат. Это был русский солдат на фоне деревенских изб в окружении цветущих садов и подсолнухов. Над головой солдата простиралось бескрайнее синее небо. Внизу красовалась надпись «На страже мира». Майор долго стоял молча и смотрел, как мы работаем. Синяки еще не совсем сошли, и от этого политрук выглядел жутковато. Наконец, он подошел и очень вежливо, почти робко попросил кисть. Мы не могли отказать. Следующие полчаса Куманюк очень старательно рисовал над головой солдата пышное облако. Уступчатая белая колонна стремительно возрастала, грозя упереться в край плаката, и с каждым мазком все больше походила на толстого нескладного великана.

Совладелец частного сыскного агентства «Иголка в стогу» Герман Иванович Солдатов слыл человеком обстоятельным. Правда, когда Солдатов служил в санкт-петербургской сыскной полиции в должности надзирателя, считался он, напротив, ветрогоном и выжигой. Знался с ворами, с картёжниками, с хипесниками и прочей сомнительной столичной публикой. В притоны захаживал запросто, в воровские малины и на квартиры, где играли на интерес. Немудрено, что до старшего надзирателя Солдатов не дослужился, а был по-тихому из уголовного сыска отчислен и уволен в отставку без выплаты содержания.

Был Герман Иванович высок, рыжеволос, рыжеус и голубоглаз. Горькую шибко не пил, но при случае не отказывался. С девками особо не путался, но мог иногда загулять. Попусту языком не трепал, но и за словом в карман не лез.

С Полиной Петровной Вяземской Солдатов познакомился при самых что ни на есть любопытных обстоятельствах. Произошло это в ночном питейном заведении на Лиговке, которое по иноземной моде именовалось баром. Полина присела рядом с отставным сыщиком на высокий табурет у стойки, извлекла из сумочки британскую сигаретку и милостиво дождалась, пока Солдатов поднесёт зажигалку. Изящно прикурила, представилась, посетовала на ударившие под Рождество морозы и, наклонившись к новому знакомцу, доверительно сообщила, что замёрзла до неудобно сказать чего. Солдатов понятливо кивнул. Щёлкнул пальцами и велел нести для дамы «Русскую особую».

Выпивать, однако, Полина не стала, а, мило покраснев, извинилась и направилась в дамскую комнату. Солдатов проводил её задумчивым взглядом, после чего убедился в отсутствии бумажника в боковом кармане пиджака. Тогда из внутреннего он извлёк и бросил на стойку купюру трехрублёвого достоинства, сказал «без сдачи» и, вальяжно ступая, двинулся на выход.

Выбравшись на мрачную, занесённую колючим январским снегом Лиговку, Герман Иванович вмиг всякую вальяжность утратил. Он метнулся под арку проходного двора, скорым шагом его преодолел и, оказавшись на задках питейного заведения, поспел как раз вовремя, чтобы ухватить за локоть Полину, покидающую дамскую комнату через окно.

– Побеседуем? – предложил Солдатов, предъявив несколько старомодный пистолет системы «Купцов Калужский». – Ну-ну, не отказывайся, милочка, пройдём в авто, у меня дома нам будет удобно.

Получасом позже Герман Иванович разлил по фарфоровым чашечкам китайский жасминовый чай и, подперев могучим кулаком подбородок, довольно бесцеремонно стал гостью разглядывать.

– Нравлюсь? – сухо поинтересовалась та.

Солдатов с ответом помедлил. Субтильная черноволосая визави красавицей не была, но интересной назвать её можно было без всяких натяжек. А ещё, пожалуй, дерзкой. Какая-то особенная у неё дерзость, что ли, рассудил отставной сыщик. Не та, что присуща вульгарным столичным штучкам и бесцеремонным нагловатым провинциалкам.