Чтение онлайн

– Послушай, детка, – говоришь ты. – Что, если я не стану ждать этот чёртов пирог? Что, если я прямо сейчас уеду на своём славном жёлтом пикапе?

– Но это очень вкусный пирог, мистер. Вы будете жалеть всю жизнь, если не попробуете его.

– Предположим, я люблю жалеть о чём-то всю жизнь. Допустим, это моё хобби. Я коллекционирую сожаления.

– Тогда, конечно, езжайте, мистер. Это будет сожаление что надо. Гордость вашей коллекции.

Ты встаёшь. Надо бы оставить чаевые, но мелочи нет, а пять долларов – не слишком ли много?

Когда ты берёшься за дверную ручку, она говорит:

– Я расскажу вам, мистер, как всё будет. Вы сядете в свой умирающий «Форд» и не отпустите педаль газа, пока ваша правая нога не онемеет. Вы проедете полторы тысячи миль за каких-то тридцать часов. Это будут самые счастливые тридцать часов в вашей жизни. Всего два слова: воздух и свобода. Вы загоните свой пикап, как загоняли лошадей связные федерации в тысяча восемьсот шестьдесят втором. Но это будет достойная смерть для такой рухляди. На зависть любому автомобилю. Вы остановитесь в Форт-Брегге. Пойдёте прямо на пляж. Крупная галька, обглоданная тысячелетними волнами, шёпот океана, ветер, крики чаек. И самый потрясающий закат из всех, что вы видели. Вы решите, что, пожалуй, пришло время начать всё сначала. В конце концов, у вас руки растут из правильного места и есть кое-что в голове – в отличие от большинства ваших ровесников. Может быть, подумаете вы, стоит отправиться в Нью-Йорк и попробовать себя в рекламе. В этот самый момент появятся они. Это невозможно, таких случайностей не бывает, но если вы играете в карты, мистер, вы поймёте меня. Это будет как стрит-флеш с раздачи в игре по самым высоким ставкам. Отличный трефовый стрит-флеш. От тройки до семёрки. Представьте, как вы держите карты в руках. Не смотрите сразу на все, а медленно, аккуратно растягиваете в веер, по очереди приоткрывая их в таком порядке: шесть, три, четыре, семь, пять. Все трефовые. Вы не верите своим глазам, руки дрожат. Самая большая удача в вашей жизни и самое горькое разочарование: не дожидаясь начала торговли, соперники сбрасывают карты. Да, мистер. Это будет как самый бесполезный стрит-флеш в вашей жизни. Сначала вы услышите знакомый смех, потом увидите камни, которые швыряет в океан ваш брат Чарли. Потом его самого. Он совсем не изменился, Чарли. У него смех человека, который никогда не встречался со смертью. А Лиза – Лиза похорошела. Вы любили её длинные волосы, но стрижка ей очень к лицу – невозможно отвести взгляд. Они поцелуются, и этот поцелуй, поверьте, разорвёт ваше сердце. Ударит туда, куда так и не смог попасть немецкий снайпер. Этот пляж, этот океан и этот закат – для них, а вы случайный свидетель, карта, вытянутая по ошибке. Может быть, вам просто не стоило возвращаться с войны. Вы достанете из кармана кольт – тот самый, которым в сорок четвёртом убили в упор двух фрицев, славное оружие. Вы достанете этот кольт и не успеете даже подумать «матрёшка» – дурацкое слово, подслушанное у старого русского доктора. Вы не будете целиться. Это ведь так нелепо – целиться в родного брата и любимую женщину. Вы просто начнёте стрелять – в закат, океан, гальку и чаек. Чарли умрёт сразу, он не успеет ничего понять, и улыбка на его лице останется навечно. С этой улыбкой его похоронят, и с ней он будет гнить под землёй на радость калифорнийским червям. А Лиза будет умирать мучительно, долго. Глядя прямо на вас. Нежность, помноженная на триста семнадцать минут счастья вашей с ней первой ночи и разделенная на девятьсот девяносто тысяч семьсот двадцать три минуты одиночества – такой это будет взгляд.

Официантка – Элли, так её зовут? – умолкает и принимается усердно протирать стойку, точно тебя тут нет и никогда не было.

Ты медленно отпускаешь дверную ручку и спрашиваешь нарочито равнодушным тоном:

– Что ты сказала сейчас, девочка?

– Я говорю, пирог уже готов, мистер. Может, задержитесь ненадолго? Если, конечно, не очень спешите.

– Неси свой пирог, детка. Мне некуда спешить.

Низ живота горел и разрывался. Я стащила униформу и бросила в сетчатый пакет для стирки. Красные стринги, чулки со спущенными стрелками и тонкий свитер уже давно просились покувыркаться в стиральной машине.

Однозначно, не сегодня. И не на этой неделе. Накопилось стирки, но не ручками же стирать? Деньги приходили – и тут же сыпались в долговую пропасть. Пакет отправился в угол комнаты к своим собратьям.

Плазма на стене засветилась – вызов. Мама. Пришлось щёлкнуть пальцами, отвечая.

– Ты где лазишь, Кала?!

– Доставала лекарство, Ма. Нелегко, знаешь ли, купить такую штуку, – с нежностью ответила я, натягивая лосины.

– Когда доставала, презерватив не забыла использовать?

– Нет, Ма, не забыла. Предохранялась.

Мать откинула одеяло, выпростала тощую морщинистую руку. Достала сигарету, закурила. Наркотический зелёный дымок пополз вверх. Насколько я помнила, скоро должна будет пропеть пожарная сигнализация.

– Топай сюда. Только Кольцо аккуратней пересекай – сосед по палате говорит, Серые Ведьмы объявились.

– Их выпустили на День Независимости. В ток-шоу видела, – ответила я погасшему экрану.

Так, рюкзачок на месте, ножи там же. Энергетик, наручники, накидка, мелочи…

Я глянула в зеркало, затянула волосы в хвост заново. Полюбовалась каштановым оттенком волос. Мысленно выругалась.

Найдя в инфосети схему капсулы, кинула её на принтер. Под его шум достала обед из холодильника и успела съесть половину порции лапши, оставив вторую часть на завтрак. Денежка счет любит. Не по карману лопать полную порцию каждый раз.

По плазме крутили новый рекламный ролик – о том, как с любовью делают керамическую посуду. Сейчас всё делают с любовью: и машины, и посуду, и хизбургеры, и прокладки. Всё, кроме одного. Относиться к ближнему своему с любовью как-то не получается.

Впрочем, это лирика. Пока за каждую просмотренную рекламу платят, почему бы и не смотреть.

Допив чай, я вернула холодильнику остатки еды, достала капсулу, вложила белую таблетку, заработанную у провизора, и засунула в место понадёжней. Затем поправила бельё, натянула платье и выбежала на лестничную площадку. Низ живота продолжал болеть – Толстый из государственной аптеки оправдывал свое прозвище. Во всех отношениях.

Закрыв дверь на три замка, включая навесной, я выскочила на площадку. Воздух настолько пропитан табачным дымом, что даже сигарету раскуривать нет смысла.

Боксёр лежал в расслабленной позе, положив тяжёлую голову на лапы. Значит, никто мимо не проходил. Привычно погладила его по загривку, аккуратно отсоединила шнур зарядного устройства; тот зашипел, сматываясь в куцый хвост. Робопёс открыл глаза – на меня глядели два крошечных отражения хрупкой брюнетки.

– Кала, аф!

– Мандарин, поехали к маме, – то ли приказала, то ли попросила я.

– Аф!

Ну, этот всегда рад проехаться – лишь бы индикатор показывал, что в аккумуляторах достаточно энергии. Я кинула в рюкзак специальный переходник, чтобы тырить электричество не через подконтрольный разъем, а из любого подвернувшегося кабеля. Почему бы не сэкономить малость; как говорила бабушка, доллар сотню бережёт.

Прислушалась, не слышно ли голосов на лестнице. Каждая площадка у нас перегорожена решетками из арматуры. Ну, ничего, пройдем как-нибудь, главное, не нарваться на подвыпивших малолеток с похотливыми мыслишками. Впрочем, у них других и не бывает.

– Идем, надо успеть до двенадцати.

Пластиковый пёс махнул хвостом и побежал вниз, останавливаясь и терпеливо ожидая меня возле каждой двери.

Щёлк-щёлк, восемнадцатый этаж. Щёлк-щёлк, двенадцатый этаж. Щёлк-щёлк…

– О, дева полная печали, расскажи мне стих!

Я вздрогнула, как от удара током. Высокий человек стоял в полутьме: берет с пером, крашеные в жёлтый цвет светящееся усы…

– Дядя Сань, вы меня опять испугали! – честно призналась я.

Мандарин под гогот соседа неторопливо спустился на площадку и сел у двери – в его памяти тот числился не представляющим угрозы.

– Гы-гы! Принцесса, будешь меня бояться, когда совершеннолетней станешь! – выдал вечную, как луна на небе, шутку дядя Сань. – Заходи на лимонный пирог.

– Я спешу к маме. Чесслов!

– Ну, тогда читай вслух по-быстрому и беги. А я пока кусочек тебе заверну.

– Ой, спасибо! Громко читать, да?

– Да! Верхний ряд!

Дядя Сань, называющий себя последним Цифровым Поэтом, открыл дверь, осветив расписанную стихами стену. И ещё раз повторил:

– Только читай вслух, а то не поймёшь! Это – Пушкин!