Русская инфинитивная поэзия XVIII–XX веков. Антология
Шрифт:
Оригинальный ход делает Державин, который в своем «Снигире» (1800) переадресовывает подобное сатирическое ИП положительному герою (покойному Суворову), создавая новый игровой – амбивалентный – эффект.
В «Евгении Онегине» (см. №№ 24–28) немало традиционно характерологических строф, причем об Онегине (начиная с эмблематической первой строфы, см. выше) в том же ключе, что о Зарецком. Ср.:
Как он умел казаться новым, Шутя невинность изумлять , Пугать отчаяньем готовым, Приятной лестью забавлять <…> Невольной ласки ожидать, Молить и требовать признанья, Подслушать сердца первый звук, Преследовать любовь, и вдруг Добиться тайного свиданья… И после ей наедине Давать уроки в тишине!
и
Умел морочить дурака И умного дурачить славно <…> Умел он весело поспорить , Остро и тупо отвечать , Порой расчетливо смолчать , Порой расчетливо повздорить , Друзей поссорить молодых И на барьер поставить их; Иль помириться их заставить, Дабы позавтракать втроем, И после тайно обесславить Веселой шуткою, враньем.
А в «Письме Онегина» (1831) происходит лирическая, от 1-го лица, апроприация дотоле отчужденного, в 3-м лице, сатирического дискурса типа «Портрета» Ржевского:
…как ужасно Томиться жаждою любви, Пылать – и разумом всечасно Смирять волнение в крови <…> притворным хладом Вооружать и речь и взор. 9
9
Определенная роль в серьезном освоении ИП принадлежит монологу Гамлета «Быть или не быть…», впервые вольно переложенному Сумароковым (1748) и неоднократно переводившемуся на протяжении XIX и XX вв. (см. ниже с. 47–48, а также Жолковский 2000).
Очередной важный сдвиг в эволюции ИП открывает стихотворение Фета «Одним толчком согнать ладью живую…» (1887; № 55) – совмещением метапоэтического образа творчества с форматом абсолютного ИП.
За этим около 1900 г. следует мощный всплеск ИП, связанный, во-первых, с повальной эстетизацией «иного» – и как «возвышенно-творческого», и как «аморально-декадентского», а во-вторых, с общемодернисткой революцией в языковой практике, в частности – со стиранием граней как между изображаемыми объектами, так и между субъектом и объектом, что предрасполагает к абсолютному ИП как подрывающему традиционную субъектность (см.: Жолковский 2003; Жолковский, Смирнов 2004).
Новый подъем ИП приходит с поколением шестидесятников – у Ахмадулиной, Кушнера, раннего Бродского (см.: Жолковский 2000; 2004). В меньшей степени, но вполне явственно ИП представлено и в новейшей поэзии – у Льва Лосева, Алексея Цветкова, Ольги Седаковой (см.: Жолковский 2007), Тимура Кибирова 10 , Бориса Рыжего (см.: Жолковский 2005б), уже упоминавшегося Гандлевского и даже у прозаиков – Саши Соколова и Владимира Сорокина (см. Приложение 3) 11 .
10
Кибиров посвятил ИП семь абсолютно инфинитивных строф – стихотворение «Инфинитивная поэзия (по мотивам Жолковского)» (2005):
Сникерснуть Сделать паузу – скушать Твикс Оттянуться по полной Почувствовать разницу Попробовать новый изысканный вкус Быть лидером Мочить в сортире Не дать себе засохнуть Убить Билла-1 Убить Билла-2 Играть в Джек-пот – жить без забот Не париться Пиарить Клубиться Позиционироваться Зачищать Монетизировать и растаможить Зажигать Бесстыдно, непробудно – И не такой еще, моя Россия, Бывала ты, не падая в цене!
11
Пограничность поэтического и прозаического ИП – особая тема. Одним из эпиграфов к прозаической, но очень поэтичной «Школе для дураков» (Ann Arbor: Ardis, 1976) Саша Соколов взял фрагмент вроде бы сугубо научной прозы: список 11 инфинитивов – грамматических исключений, образующих мнемоническое четверостишие 4-стопного хорея:
Гнать, бежать, держать, обидеть,слышать, видеть и вертеть,и дышать, и ненавидеть,и зависеть и терпеть.Группа глаголов русского языка, составляющих известное исключение; ритмически организована для удобства запоминания.
Если (следуя пропповскому принципу «все сказки – одна сказка») увидеть в ИП корпус однородных текстов, построенных по некой инвариантной формуле, несущей (в духе теории Тарановского – Гаспарова и общей концепции «памяти жанра») определенный семантический ореол, то – согласно поэтике выразительности 12 – ИП можно рассматривать как своего рода поэтический мир, т. е. систему вариаций на единую центральную тему. Какую?
Говоря очень кратко, ИП трактует о некой виртуальной реальности, которую поэт держит перед мысленным взором, о неком ином, воображаемом «там». Это со- и противопоставляет ИП другому грамматически минималистскому стилю – назывному, который рисует описываемое как имеющее место здесь и сейчас 13 . Общий семантический ореол всего корпуса ИП это – в неизбежно схематизирующей рабочей формулировке – «медитация о виртуальном инобытии».
12
О поэтике выразительности см.: Жолковский, Щеглов 1996; 2016: 119–258.
13
О назывном стиле с его классическими Шепот, робкое дыханье… и Ночь. Улица. Фонарь. Аптека… см. Гаспаров 1997; Иванов 1981; попытку сопоставления двух стилей см.: Панченко 1993.
Тем самым ИП оказывается носителем некого обобщенно-размытого модального медитативного наклонения, не отраженного в грамматиках, которые сосредоточиваются на неавтономных инфинитивных конструкциях с более конкретными значениями – желательности, повелительности, невозможности и т. п. (ср. Золотова 1998: 465). Это особое наклонение, явившееся продуктом многообразной стихотворной разработки, для практической речи нехарактерной, можно считать вкладом поэзии в обогащение естественного языка 14 .
14
См.: Жолковский 2000; ср. аналогичное осмысление роли пастернаковских залогов: Жолковский 2005а [1985].
Каковы же типовые манифестации компонентов этой триады «медитативное – виртуальное иное – бытие»?
(1) Элемент «медитация» предстает в ИП в виде сослагательных глагольных форм с частицей бы, глаголов желания, созерцания, рассказывания, угадывания, воспоминания, веры, видения во сне, воображения, сочинения, творчества.
Хотел бы я разлиться в мире (Хомяков; № 35); Весь день, в бездействии глубоком, Весенний, теплый воздух пить, На небе чистом и высоком Порою облака следить (Тютчев; № 33); Рассказать, что солнце встало <…> Что не знаю сам, что буду Петь, – но только песня зреет (Фет; № 53); Обманите меня… но совсем, навсегда… Чтоб не думать зачем, чтоб не помнить когда… Чтоб поверить обману свободно, без дум <…> И не знать, кто пришел, кто глаза завязал <…> А очнувшись, увидеть лишь ночь и туман… Обманите и сами поверьте в обман (Волошин; № 155); Хотеть, спешить, мечтать о том ночами И лишь ползти и не видать ни зги… <…> И замечать по неизменным звёздам <…> (Коржавин).
(2) Сема «виртуальное иное» отвечает за категории модальности, альтернативности, чужести, перемены, перемещения, превращения. «Иное» часто называется впрямую (ср. у Фета: Одной волной подняться в жизнь иную <…> Чужое вмиг почувствовать своим). Оно выступает в двух ипостасях: как возвышенный, идеальный (в частности, творческий) вариант собственного хабитуса или как сниженный, вульгарный, порочный, восходящий к нравоучительным портретам отрицательных характеров в сатирах, но в модернистской поэзии предстающий вполне приемлемым и даже желанным. Среди типовых воплощений «иного» – самые разные варианты «другости»:
• уже названные хар'aктерные персонажи;
• женщины как носительницы особой женской доли;
• представители экзотических культур и идеологий (ср. ниже «Красногвардеец» Волошина; 1919; № 157);
• животные, как в «Весне» Багрицкого (1927; № 330; см. ниже);
• насекомые; ср. «Кавказской в следующей жизни быть пчелой…» Кушнера (1982):
Кавказской в следующей жизни быть пчелой , Жить в сладком домике под синею скалой <…> Не надышался я тем воздухом, шальной <…> Пускай жизнь прежняя забудется <…> летать путем слепым, Вверяясь запахам томительным, роскошным <…> Пчелой кавказской быть , и только горький дым, Когда окуривают пчел, повеет прошлым;
• и даже растения; ср. «Сосну» Мея (1845; № 68):
Грустно, тяжко ей, раскидистой, расти : Все цветет, а ей одной лишь не цвести! <…> Хочет в землю глубоко она уйти Иль, сорвавшися с извилистых корней, В небо взвихриться метелью из ветвей <…> Тяжело сосной печальною расти , Не меняться никогда и не цвести , Равнодушным быть и к счастью и к беде, Но судьбою быть прикованным к земле, Быть бессильным – превратиться в бренный прах Или вихрем разыграться в небесах!
(3) Третья составляющая формулы «медитация об ино-бытии» – это тема «бытия, жизни» (слова жизнь, жить относятся к числу частых в ИП). Она развертывается в картины жизненного цикла или типичного дня некого типового персонажа, подаваемого в качестве более или менее хар'aктерного «другого» (как в примерах из Гандлевского, Блока, Бродского, Илличевского, Ржевского, Пушкина, Волошина, Кушнера), а также в мотивы хода времени, смерти/воскресения, засыпания/пробуждения, впадения в детство, возвращения на родину/домой. Мотив жизненного цикла охотно совмещается с растительной метафорой; ср., например, у Минского (№ 82):