Чтение онлайн

Начнем хотя бы с рассказа летописи о призвании князей. Во всех древнейших списках летописей участниками в этом призвании являются не только славяне новгородские и кривичи, но и финские племена чудь и весь. По варианту одной из псковских летописей, в призвании князей участвовала и меря. Как бы мы ни относились к этому рассказу о призвании князей, но несомненно, что летописец при построении его исходил из известного ему положения вещей, т. е. из факта мирного сожительства славян и упомянутых инородческих племен. Это сожительство он имеет в виду и в других рассказах своих о древнейших временах нашей истории. Так, например, рассказав о построении Владимиром Святым городов по Суле и Стугне, летописец говорит: «поча нарубати муже лучшие от словен, кривичи, от чуди и от вятич и от сих насели грады» [63] . Еще ранее, при описании походов Олега на Царьград, в числе участников похода летописец называет чудь и мерь. Свидетельства источников, идущие от времени составления Начальной летописи, также подтверждают факт мирного сожительства инородцев с русскими. Во второй половине XI в., судя по житию Авраамия Ростовского, в Ростове существовал еще Чудский конец, жители которого поклонялись Велесу. Рассказы летописи о деяниях волхвов в Суздальской земле в XI в. нам дают понять, что в составе населения этой земли были финские элементы.

В 1024 г. был сильный голод и мятеж в Суздальской земле. Поднялись волхвы и стали избивать «старую чудь», говоря, что они держат у себя «гобино». Подобное же произошло и в 1071 г. в Ростовской области по случаю голода. Из Ярославля отправились по Волге два волхва и, в какой погост ни приходили, везде указывали на лучших жен, говоря, что они держат у себя жито, эти мед, а те рыбу и меха. К ним приводили сестер, жен и матерей, и они, прорезывая у них за плечами, в мечте вынимали у них либо жито, либо мед, и убивали многих жен, а платье брали себе [64] .

Объяснение всему этому странному поведению волхвов дает обычай, существовавший до самого последнего времени у мордвы и описанный покойным Мельниковым. У мордвы существует общественное жертвоприношение их языческим богам. Сбор жертвенных припасов для этого богослужения совершается особыми сборщиками, которые ходят по дворам и отбирают их от женщин. Женщины приготовляют несколько мешочков с мукой, медом, маслом, яйцами и т. п. Эти мешочки они вешают на себя через плечи и грудь до пояса. Сборщик, сотворив молитву богам, отрезывает мешочки, причем пять раз колет женщину в плечо и спину священным ножом.

В Ростово-Суздальской земле в 1024 и 1071 гг., по-видимому, происходил подобный же сбор жертвенных припасов на общественное моление. Распространившееся христианство стало было вытеснять языческие обычаи, но под влиянием наступившего голода произошла языческая реакция, зачинщиками и руководителями которой были волхвы или шаманы. Они стали собирать припасы для общественного жертвоприношения и при этом казнить тех, кого они считали наиболее виноватыми в отступлении от родной веры, за что богами и послан голод. В 1024 г. они главными виновниками считали стариков как домовладык, а в 1071 г. – женщин как лиц, обязанных готовить и выдавать жертвы богам. Самый обряд отбирания этих жертв богам, как он описан Мельниковым, является символическим выражением человеческих жертвоприношений. Волхвы XI в., по-видимому, решили умилостивить богов не символическими, а настоящими жертвоприношениями, а поэтому и избивали женщин. Если так, то, следовательно, в составе населения Ростово-Суздальской земли, кроме славян, были и финны. К тому же заключению приводят и археологические наблюдения над курганами в области древней мери. В этих курганах, наряду с предметами, свидетельствующими о принадлежности их финским племенам, попадаются тельные кресты и разные привески с изображением крестов. Ясное дело, что финское население держалось в Суздальской земле в эпоху распространения там христианства. Христианство, одинаковый быт (как это раскрывается по тем же курганным раскопкам) и расселение вперемешку со славянами способствовали слиянию финнов со славянами в Ростово-Суздальской земле.

Резюмируем теперь все, что мы знаем об этнографической обстановке славяно-русской колонизации в X–XII вв. и стоявших в связи с нею последствиях этой колонизации.

Инородческие племена сплошной полосой окружали славяно-русское население с запада, севера и востока. Славяно-русское население, продвигаясь на север и восток, понемногу раздвигало эти племена и оттесняло их в разные стороны. Впрочем, не все инородческие племена отступали под напором славяно-русской колонизации. Некоторые, приняв в свою среду славянских поселенцев, сживались с ними и затем, подавленные количеством и отчасти превосходством их культуры, понемногу ославянивались. Таким образом, поступательное движение славяно-русского населения на север и северо-восток сопровождалось не только оттеснением инородческих племен в разные стороны, но и поглощением их, претворением их народности в славянскую.

У нас есть данные, заставляющие думать, что подмеченные нами явления в большей или меньшей степени происходили в более ранние времена славянской колонизации в той части лесной области, которая к началу X в. уже была занята славянами.

В общем курсе русской истории [65] я приводил вам данные географической номенклатуры, показывающие, что в этой части до славян, несомненно, обитали финны. Обилие финских названий рек и речек указывает, что финское население было здесь довольно значительным. Если почти каждая речка уже до прибытия славян имела здесь свое имя, которое потом и перешло к славянам, значит, на ней или около нее жили люди, давшие ей это имя.

Но что же, в конце концов, сталось с теми финскими племенами, которые жили на территории, занятой в X в. славянами? Несомненно, что часть их под напором славянской колонизации в VII–IX вв. отодвинулась далее на север и восток. Вот какое, например, доказательство имеется у нас на этот счет. В языке мордвы попадаются слова, заимствованные у литовцев. Очевидно, что это заимствование совершалось в то время, когда мордва жила западнее и соприкасалась с литвой. Судя по тому, в каком количестве сохранились финские названия рек и речек в лесной области, надо полагать, что отступление это совершалось медленно и постепенно, причем нередко устанавливалось и мирное сожительство славян с финнами, которое, весьма вероятно, уже в древнейшее время вело к их смешению. По крайней мере, на той же территории кривичей мы встречаем курганы-могилы и погребения смешанного типа.

Так вскрывается перед нами великое передвижение народов, происходившее в начальные времена славянской колонизации в лесной области нашей страны, и начало того великого процесса, который приводил к антропологическому перерождению славянского наружного типа, и быть может, и славянской психики в русском народе. В настоящем случае история Восточной Европы шла совершенно параллельно с историей Западной. В VI–IX вв. на западе Европы совершалась перетасовка племен и образование новых национальностей. Это делалось на виду и шумно, сопровождалось крупными войнами. То же самое, тихо, бесшумно, совершалось и в глубине лесов Восточной Европы. Но результат вышел один и тот же: антропологическое смешение, образование новой народности.

Княжеские усобицы в Приднепровье и половецкие набеги; убыль населения в Приднепровье. – Увеличение населения в Суздальской земле и факты, его обнаруживающие; иммиграция с юга в Суздальскую землю. Увеличение населения в Галицкой и Смоленской землях и его причины. – Убыль населения в Полоцкой земле под влиянием литовских набегов.

До половины XII в. большинство славяно-русского населения сосредоточивалось в бассейне р. Днепра и его притоков. От этой главной области, как от ствола ветви, раскидывались в разные стороны сравнительно слабо и редко населенные славянами полосы. В конце XII в. и в начале XIII в. мы видим уже совершенно иное распределение населения. Главная масса русских славян сосредоточивается на Днепре и его притоках и на верхней Волге и Оке и их притоках. Каким образом произошло это новое распределение русского населения? В свое время я приводил вам рассказ современника-летописца о том, почему князь Андрей Боголюбский, явившийся в начале второй половины XII в. в Южную Русь вместе с отцом, не остался там, но поспешил уйти на север в Суздальскую Русь. «Всегда в мятежи и в волнении вси бяху, – говорил Андрей впоследствии, оправдывая свое бегство, – и много крови лияшеся, и несть никому ни с кем мира, и от сего вси княжения опустеша… а от поля половцы выплениша и пусто сотвориша» [66] . Княжеские усобицы с половины XII в. сопровождались обыкновенно уводом в плен жителей. Половецкие набеги еще более ухудшали жизнь на юге в Приднепровье. Не проходило года, чтобы половцы не жгли сел, не уводили в полон жителей. Некоторые нападения их были особенно опустошительны. Так, в 1172 г. половцы около Киева взяли села «без учета, с людьми и с мужи и с женами, и коне и скоты и овьце». Больше всех страдала от половцев Переяславская область, как наиболее выдвинутая в степь, наименее защищенная лесами. В 1185 г., например, половцы взяли все города по Суле, и кн. Переяславский Владимир Глебович заявил великому князю Киевскому Святославу Всеволодовичу: «моя волость пуста от половец» [67] . Раз создалась на юге такая тревожная жизнь, население, естественно, должно было искать более спокойной обстановки труда, и такая представлялась отчасти в Галицкой земле, отчасти в Смоленской, но более всего – в Суздальской земле, где не было ни княжеских усобиц, ни половецких набегов. Здесь во второй половине XII и первой четверти XIII в. мы замечаем сильное увеличение населения. После Юрия Долгорукого являются новые города по Волге: Ржев, Зубцов, Тверь, Кострома, Унжа, Городец Родилов (ныне село Балахнинского уезда), Нижний Новгород; на левых притоках Волги и вообще на севере от нее: Галич Мерьский, Большие Соли (Солигалич), Чухлома, Белоозерский городок, Устюг Великий; на правых притоках Волги: Шешна на Шоше, Клин на р. Сестре, Дубня на реке того же имени, Дмитров на Яхроме, Звенигород на Москве, Гороховец, Ярополч и Стародуб на р. Клязьме (ныне Клязьменский городок в 14 верстах от Коврова). Для южноруссов Суздальская земля стала казаться необычайно многолюдной, и певец «Слова о полку Игореве» характеризует могущество Всеволода III такими словами: «Великий княже Всеволоде не мыслию ти прилетети издалеча, отьня злата стола поблюсти: ты бо можешь Волгу веслы раскропити, а Дон шеломы выльяти» [68] и т. д. Но не только южноруссы, сами суздальцы сознавали многолюдство своей земли и ее превосходство над другими русскими землями. Накануне Липецкой битвы 1216 г. в шатре князей Юрия и Ярослава Всеволодовичей происходило совещание их с боярами о том, вступать или не вступать в бой с Константином Всеволодовичем и его союзниками – Новгородцами и Смолянами. Один из старых бояр советовал: «луче бы мир сотворити и дати старейшиньство князю Константину». Эта речь не люба была князьям. Зато понравилась речь одного из Юрьевых бояр, который говорил: «княже Юрьи и Ярославле, не было того ни при прадедех, ни при дедех, ни при отце вашем оже бы кто вшел ратью в сильную землю в Суздальскую, оже вышел цел, хотя бы и вся Русская земля, и Галичьская и Киевская и Смоленская и Черниговская и Новогородская и Рязаньская, никого противу сей силе успеют; оже нынешним полци, право повержем их седлы» [69] . Допуская преувеличения в этой хвастливой речи, нельзя, однако не видеть здесь указания на многолюдство земли. Боярин бахвалится именно так, как бахвалились впоследствии люди, видевшие в многочисленности русского народа его силу: шапками-де закидаем (в данном случае – седлами).

Но откуда прибыло население в Суздальской земле? Часть этой прибыли, несомненно, придется отнести на счет естественного прироста населения. Но часть, несомненно, составили пришельцы из других местностей, а особенно из Южной Руси. По словам летописи, к Андрею Боголюбскому во Владимир приходили «сходцы» из Волжской Болгарии и из Ясской земли, и из Южной Руси, и даже из Западной Европы (от чех и немец). Географическая номенклатура Суздальской земли повторяет множество названий южнорусских городов и селений, что служит прямым указанием на прилив населения с юга. В рассматриваемое время в Суздальской земле, например, появились такие города, как Звенигород, Галич, Стародуб, которые встречаются и в Южной Руси. Можно подобрать и еще немало повторенных названий южнорусских селений, например, Белгород, Вышгород, Перемышль, Рогачев и т. д. Итак, южнорусское население искало спасения от княжеских усобиц и половецких набегов в земле Суздальской. Известная часть этого выселявшегося населения могла осесть в землях Галицкой и Смоленской, где сравнительно также было тихо и безопасно, как от княжеских усобиц, так и от половецких набегов. Быть может, в связи с этим стоит и могущество этих земель, отмеченное певцом «Слова о полку Игореве», который про Галицкого, например, князя Ярослава пел: «Высоко сидишь на своем златокованном столе, подпер еси горы Угорьскыя своими железными полкы, заступив королеви путь, затворив Дунаю ворота, меча бремена чрез облоны, суды рядя до Дуная. Грозы твоя по землям текут: и отворявши Кыеву врата; стрелявши с отьня злата стола салтаны за землями» [70] . Что касается Смоленской земли, то сюда население, вероятно, прибывало не из одной только Южной Руси, но и из Западной, и из Полоцкой земли. С половины XII в. Полоцкая земля, политически раздробившаяся и обессилевшая, стала подвергаться беспрестанным нападениям литовцев. По отзыву певца «Слова о полку Игореве», «Двина болотом течет оным горзьным Полочаном под кликом поганых» [71] . Литовцы делали свои набеги большей частью зимой, когда замерзали реки, озера и болота, и рыскали через всю Полоцкую землю, доходя до пределов Новгородской, Смоленской и даже Чернигово-Северской земель. Естественно, что под влиянием этих набегов часть русского населения должна была отодвинуться на восток и осесть в Смоленской земле. В начале XIII в. литовцы стали тревожить и Смоленскую землю, проходя ее иногда насквозь до пределов Суздальской земли. Вследствие этого колонизационный поток должен был направиться и из Смоленской земли в Суздальскую. Так с двух сторон сбивалось русское население в бассейне верхней Волги и левых притоков Оки и вырастала новая Русь.