Чтение онлайн

Военные пытались использовать измененные статьи Уголовного уложения в удобном для себя смысле, не обращая внимания на общепринятые международные нормы, что влекло эскалацию конфликтов между военным ведомством и МИД, и также осложняло отношения империи с другими государствами, причем Россия в итоге постоянно проигрывала, оставаясь "извиняющейся" стороной.

Наиболее ярким примером служит ряд инцидентов с участием помощника японского военного агента в Санкт-Петербурге майором Садао Араки. В апреле 1912 года японские офицеры Хитоси Куросава и Садао Араки с разрешения русских властей предприняли поездку по Туркестану, посетив Самарканд, Андижан, Ташкент и Бухару. В пути, по наблюдению сопровождавших их агентов контрразведки, японцы постоянно вели какие-то записи, 29 апреля в Красноводске по приказу командующего Туркестанским округом жандармы произвели обыск багажа японцев и изъяли все сделанные ими за время путешествия записи{205}. Вскоре японцев отпустили, вернув блокноты.

Командующий округом в рапорте начальнику Главного штаба генералу Н.П. Михневичу доложил, что изъятые документы подтверждают полную "основательность" обыска японских офицеров, к тому же они оба ранее были зарегистрированы как подозреваемые в шпионаже{206}. Военные были убеждены в справедливости своего поступка. Японское посольство в Санкт-Петербурге и русский МИД столь же уверены были в обратном. 25 мая 1912 года министр иностранных дел С.Д.Сазонов в письме военному министру В.А.Сухомлинову, попытался разъяснить неразумность подобных акций с точки зрения здравого смысла, да и государственных интересов империи. Во-первых, японские офицеры не приближались к местам расположения крепостей и "делали все зависящее, чтобы избежать малейших подозрений". Во-вторых, японское посольство в ноте МИД России выразило "крайнее сожаление, что подобный инцидент мог иметь место", считая единственным виновником происшедшего русскую сторону. И, в-третьих, Сазонов указывал, что "безрезультатные обыски иностранцев не только ставят русское правительство в "неловкое положение", но и неизбежно вызовут "репрессии" к русским в Японии{207}. По мнению Сазонова, было бы лучше вообще закрыть японцам доступ в Туркестан, чем прибегать к таким методам. Следовало помнить, что и японское правительство в ответ могло запретить русским офицерам поездки в Корею{208}.

На военного министра письмо не произвело никакого впечатления. Только 6 августа 1912 г. он равнодушно констатировал в ответном письме: "...нет оснований для предъявления названным лицам (японским офицерам - Н.Г.) упрека в переходе дозволенных пределов", так как в изъятых блокнотах содержались устаревшие сведения, полученные из официальных изданий{209}. Иными словами, арест был необоснован.

Этот инцидент не стал для военных уроком. Японцы сочли их действия "досадной ошибкой". МИД должно было выслушать от своих военных обвинения в безразличии к участи русских офицеров за границей и излишней опеке иностранцев, а от японского правительства - обвинения в грубом нарушении прав японцев, путешествующих по империи.

Рассуждая о причинах и следствиях недостаточно обоснованных с точки зрения закона задержания иностранных офицеров, нельзя упускать из внимания одно важное обстоятельство. Эти аресты служили своеобразным предупреждением иностранным разведкам о том, что за их действиями ведется наблюдение. Власти России, Германии, Австро-Венгрии регулярно проводили подобные акции{210}.

После вступления в силу закона 5 июля 1912 г. о шпионаже, военные решили, что теперь имеют право по своему усмотрению обвинить в шпионаже любого иностранца, если удастся обнаружить у него записи, содержащие информацию о вооруженных силах России, пусть даже скопированные из официальных изданий.

ГУГШ не удосужилось разъяснить штабам военных округов тонкости применения новых статей по отношению к иностранным офицерам. Это, в частности, повлекло за собой скандальное продолжение истории с майором Араки.

В конце мая 1913 года майор возвращался в Японию по Транссибирской железнодорожной магистрали. На два дня он остановился в Иркутске, где нанес официальные визиты местному военному начальству, и продолжил путь дальше. Из Иркутска он отправил в Японию несколько писем. Поскольку майор Араки уже не первый год значился в числе подозреваемых, за каждым его шагом следили агенты контрразведки. Письма майора были изъяты с почты и вскрыты. Начальник Иркутской контрразведки ротмистр Попов, обнаружил в них схему Сибирской железной дороги на участке Омск - Иркутск с "показанием успешности" хода работ по укладке второй колеи, расположение и состояние готовности мостов, склады материалов, запасы угля, паровозные депо и т. д. В конверты майор вложил также целую пачку открыток с видами технических сооружений Сибирской железной дороги: мостов, закруглений пути, водокачек - и всюду сделал уточняющие пометки. Все это послужило основанием для обвинения майора в шпионаже.

2 июня в Чите майора арестовали жандармы и препроводили на местную гауптвахту. При обыске у японца были изъяты географические карты с пометками и обширная переписка по военным вопросам на русском и японском языках. Майор при аресте пытался сопротивляться, пообещал "сделать харакири", но затем успокоился, и принялся рассылать письменные извинения командующему Иркутским округом, начальнику штаба и другим представителям военной власти. Майор уверял, что раскаивается в своей "неосторожности". Иркутский штаб и его контрразведка чувствовали себя триумфаторами. На японского офицера немедля завели следственное дело, обвинив его в "деянии, предусмотренном ст. III Уголовного уложения", которая обещала серьезное наказание за "способствование правительству иностранного государства в собирании сведений..., касающихся внешней безопасности России"{211}.

Генерал-квартирмейстер ГУГШ от этой "победы" сибиряков пришел в ужас. По его приказанию генерал Монкевиц составил докладную записку военному министру, в которой предлагалось "безотлагательно" освободить японца. Во-первых, майор Араки являлся представителем дипломатического корпуса, поэтому "задержание...и обыск у него с этической стороны недопустим, а материально может повлечь за собою вред для интересов государства". Во-вторых, наличие у майора переписки военного характера "вполне естественно", учитывая род его деятельности{212}.

Военный министр телеграфом отдал приказ: освободить японского майора и вернуть ему все взятые при обыске документы. В то же время ГУГШ лукаво передало в МИД информацию, из которой следовало, что майор Садао Араки совершил серьезное преступление.

Посол в Токио Малевский-Малевич получил предписание МИД в словесной форме "объясниться" с японским правительством по поводу ареста майора. Ознакомившись с фактами, изложенными в телеграмме, посол пришел к выводу о том, что с российской стороны этому аресту совершенно неоправданно "было придано... значение простого недоразумения"{213}. Малевский-Малевич, исходя из имевшейся у него информации, предложил Петербургу избрать жесткий тон в диалоге с японцами: "...из письма Военного министерства видно, что арест майора Араки был вызван не каким-либо недоразумением с нашей стороны, а крайне некорректными действиями названного японского офицера, уже ранее подвергнутого обыску в Туркестане также по подозрению в шпионаже"{214}.

Сначала японская сторона пыталась оправдаться. Представитель МИД Японии барон Макино официально выразил сожаление о том, что майор "по излишнему усердию собирал интересующие лично его сведения". Вместо того чтобы "замять" дело, русские дипломаты его "раздули". Японцы отнеслись к этому случаю очень серьезно и вскоре без труда доказали, что русская сторона явилась виновницей конфликта. Русское МИД оказалось в крайне неловком положении, поскольку японцы теперь предъявили обвинение Петербургу в грубом попрании международного права - аресте члена дипломатического корпуса.

5 ноября 1913 года министр иностранных дел Сазонов писал военному министру: "...ныне японский поверенный в делах передал мне... памятную записку, в которой утверждается, что сведения, собранные майором Араки, были им почерпнуты из личных наблюдений во время поездки по Сибирской железной дороге доступным всякому путем... Японский поверенный в делах, по поручению своего правительства, просит принять меры, чтобы такие случаи арестов больше не повторялись". На словах японский поверенный вновь обратил внимание главы русского внешнеполитического ведомства на то, что "путешествующие по Японии русские офицеры встречают совершенно иное отношение" и ни один из них не был задержан или подвергнут обыску{215}. В итоге русская сторона вновь теряла "очки".

Сазонов внушал военному министру: "Я не вижу возможности запретить путешественникам видеть и записывать..., что у них перед глазами". В ответном письме военного министра Сухомлинова не было и намека на раскаяние. Наоборот, генерал подчеркнул, что считает арест японского майора вполне обоснованным, сославшись на закон 5 июля 1912 года, "распространяющий наказуемость также и на сбор несекретных сведений"{216}.

Впрочем, Сухомлинов не мог не понимать, что следующий подобный арест повлечет самые неприятные для внешних интересов России последствия и, прежде всего, отразится на положении русских офицеров находившихся за рубежом. Во избежание "случайного, не достаточно обоснованного обмена и задержания" иностранных офицеров, военный министр распорядился впредь аресты и обыски официально командированных в Россию офицеров проводить не иначе, как с разрешения ГУГШ, а в отношении прочих иностранных офицеров - по личному приказанию командующего соответствующим округом{217}.