Чтение онлайн

В силу этого начальники управлений были убеждены в том, что офицеры контрразведки обязаны беспрекословно выполнять их приказания. Выходило, что контрразведка в провинции имела двойное подчинение, причем каждое начальство (жандармское и военное) стремилось продемонстрировать свою исключительную власть над контрразведывательным отделением.

В мае 1912 года начальник штаба Иркутского военного округа доложил в ГУГШ, что начальник Иркутского губернского жандармского управления (ГЖУ) самовольно производит аресты из жалованья офицеров контрразведки и периодически вызывает их по делам службы для разного рода объяснений". Ссылаясь на "Положение о контрразведывательных отделениях", генерал доказывая неправомерность действий жандармского начальника подчеркивал, что "двойственность в подчинении создает много неудобств"{240}.

Строгое внушение из Петербурга заставило жандарма смириться с мыслью о том, что контрразведка ему не подотчетна. Однако в целом отношение офицеров жандармских управлений к своим коллегам, служившим в контрразведывательных отделениях, было весьма недружелюбным. Причину следует искать в узкой корпоративности, пронизывавшей все поры государственного аппарата России. Особенно заметна она была в армии. Внешне сплоченный офицерский корпус империи, который принято уподоблять касте, в действительности, не был однородным. Например, в среде армейского офицерства закрепилась стойкая неприязнь к гвардии. Старшие офицеры делили себя на тех, кто окончил академию Генштаба, и тех, кто там не обучался. Принцип товарищеской взаимопомощи, действовавший внутри каждой из групп, не распространялся на "чужаков". В основе этого бесконечного деления на слои, группы и т.д. лежало чувство неприязни большинства к "выскочкам", к тем, кто сумел выделиться из основной массы офицерства. Этим можно объяснить резкое отчуждение, характерное для взаимоотношений офицеров армии и Корпуса жандармов. Ведь корпус был укомплектован армейскими офицерами, пожелавшими сменить род службы и прошедшими серьезный конкурсный отбор. Причем очень часто без протекции перевод в корпус был попросту невозможен. Многие офицеры, вопреки утвердившемуся в литературе мнению, пытались добиться перевода в Отдельный корпус жандармов, поскольку это был единственный реальный способ молодым честолюбцам, не попавшим в академию, вырваться из тягостной беспросветности гарнизонной службы и вечной нищеты. Но не всем это удавалось. Один из героев повести А. Куприна "Поединок" с горечью говорит об офицерах русской армии начала XX века: "Все, что есть талантливого и способного, - спивается... Один счастливец - и это раз в пять лет - поступает в академию, его провожают с ненавистью. Более прилизанные и с протекцией неизменно уходят в жандармы или мечтают о месте полицейского пристава в больном городе. Дворяне и те, кто хотя с маленьким состоянием, идут в земские начальники. Положим, остаются люди чуткие, с сердцем, но что они делают? Для них служба "- это сплошное отвращение, обуза, ненавидимое ярмо{241}. Итак, согласия и уважения между представителями, таким образом офицерства быть не могло. Но как ни покажется странным, и в среде жандармов дробление на взаимно отчужденные группы продолжалось. Офицеры губернских управлений видели чуть ли не врагов в лице своих товарищей, служивших в охранных отделениях{242}. В 1911 году оформилась и еще одна, правда немногочисленная группа, - офицеры контрразведки, которую весьма неприязненно восприняла большая часть жандармских офицеров.

Начальники жандармских управлений и их помощники ревниво следили за каждым шагом своих коллег из контрразведки. Непременным атрибутом межгруппового соперничества в жандармской среде были интриги, что вполне отражало специфику деятельности политической полиции.

Весной 1912 года , офицер Иркутской контрразведки ротмистр Попов приехал на несколько дней в Томск для встречи с агентом. Ротмистр был в штатском ради соблюдения конспирации. Именно в таком виде он и явился для служебных переговоров к начальнику Томского ГЖУ полковнику Мазурину. Тот факт, что ротмистр был не в жандармском мундире, при официальном представлении младшего офицера старшему, как предписывал устав, полковник принял за личное оскорбление и служебную распущенность. Об этом он немедленно донес в Петербург, в штаб корпуса. Жалобу встретили сочувственно, поскольку в это время командующий корпусом генерал Джунковский энергично взялся за укрепление дисциплины среди жандармов и рапорт полковника Мазурина пришелся как нельзя кстати{243}.

Эти мелочные придирки сами но себе выглядели нелепо, и, быть может, недостойны упоминания, но они являлись свидетельством неприятия жандармами нового родственного учреждения. В нем начальники жандармских управлений видели нежелательного конкурента. Ведь контрразведка получала право вести розыск, создавать агентурную сеть и осуществлять перлюстрацию, то есть выполнять те функции, которые извечно были прерогативой охранных отделений губернских жандармских управлений. Жандармы чувствовали себя очень неуютно, сознавая, что где-то рядом существует секретная агентура контрразведки, которая, несмотря на иные конечные цели, способна была попутно вести сбор информации об общественно-политическом положении в регионах, коррупции и т. д., иными словами, - дублировать работу жандармов.

Отсюда проистекали многочисленные конфликты между жандармскими органами и контрразведкой. Для устранения самых энергичных соперников использовали, традиционный в этих кругах, метод очернительства Начальник Томского ГЖУ серией рапортов командиру Корпуса жандармов представил деятельность ротмистра Попова в столь отвратительном виде, что последнему было приказано немедленно "подать прошение" об увольнении в запас, так как командующий "не признает более возможным оставление его в рядах жандармов"{244}. Только горячее заступничество начальника штаба Иркутского военного округа, не желавшего терять ценного работника из-за прихоти спесивых интригантов, позволило ротмистру Попову остаться в контрразведке и даже получить повышение.

Специальное расследование штаба корпуса установило, что все обвинения, выдвинутые против него, "не соответствуют действительности"{245}.

Подобные склоки отвлекали сотрудников контрразведки от их прямых обязанностей. На выяснение отношений с коллегами по жандармскому ведомству приходилось тратить столько же времени и сил, что и на борьбу со шпионажем. Жандармское начальство заботилось прежде всего, о том, чтобы ненароком не уступить образованной структуре каких-либо своих традиционных прав, а борьба со шпионажем при этом отходила на дальний план.

20 февраля 1913 г. директор Департамента полиции С.П. Белецкий в письме помощнику 1 обер-квартирмейстера ГУГШ генералу Монкевицу описывал случай, когда все в то же Томское ГЖУ явился наблюдательный агент контрразведки с просьбой "оказать содействие просмотром двух писем на японском языке, добытых агентурным путем". На расспросы жандармов агент отвечал, что начальник контрразведывательного отделения приказал ему "озаботиться постановкой цензуры" в Томске. Агенту жандармы указали на дверь, зато поспешили донести в Петербург о нарушении контрразведкой основных правил организации и проведения цензуры.

Белецкий официально уведомил военных, что признает "самостоятельное ведение цензуры низшими агентами контрразведывательного бюро весьма рискованным... и могущим вредно отразиться на постановке цензуры в Томском охранном отделении"{246}. 2 марта генерал ответил, что им сделаны распоряжения о запрещении низшим агентам контрразведки "ведения почтовой цензуры". Специальным циркуляром ГУГШ известило всех окружных генерал-квартирмейстеров о том, что почтовую цензуру "для надобностей" контрразведки могут вести только офицеры и чиновники отделений{247}.

Однако малочисленность сотрудников этого ранга на практике ставила под сомнение эффективность цензуры. Например, в Иркутском отделении лишь четверо имели право цензуры, между тем как район, обслуживавшийся ими, простирался на тысячи верст от Урала до Забайкалья. Другие контрразведывательные отделения страны были не в лучшем положении. На территории Санкт-Петербургского военного округа цензуру имели право осуществлять два офицера контрразведки, в Одесской, Кавказском и Туркестанском - по три. Без помощи жандармских управлений, естественно, обойтись было невозможно, а жандармы с полнейшим равнодушием взирали на страдания своих коллег. И в то же время формально жандармские управления от участия в борьбе со шпионажем не отказывались. Так, в примечании к инструкции "Указания по разработке перлюстрированных писем" от 2 января 1914 г. начальник Омского жандармского управления полковник Козлов требовал "изучать" все письма японских, китайских и корейских подданных проживавших в Омске{248}. Однако если и была получена какая-либо информация о шпионаже, то вряд ли она попала бы в Иркутскую контрразведку. Управление обязано было бы сообщить об этом, прежде всего в Департамент полиции, ну а там, оповестили бы военных, если бы сочли нужным.

Недостаток собственных агентов заставлял контрразведку постоянно просить о помощи начальников жандармских управлений и охранных отделений при осуществлении наружного наблюдения за подозреваемыми в шпионаже. МВД не поощряло подобного "смешения жанров". Циркуляром от 22 июля 1912 г. Департамент полиции предупредил всех начальников губернских жандармских управлений и охранных отделений о том, что содействие контрразведывательным отделениям "отнюдь не должно отражаться на успешном выполнении прямых обязанностей по ведению политического розыска, и потому наружное наблюдение должно устанавливаться лишь в случае экстренной надобности..."{249}. Фактически этот циркуляр дозволял руководителям местных жандармских органов игнорировать просьбы контрразведки о помощи.

Штаб Отдельного корпуса жандармов и ГУГШ, сознавая пагубность существовавшего, и постепенно увеличивавшегося отчуждения жандармских и контрразведывательных структур, пытались выправить положение. В 1913 году вновь было созвано совещание представителей МВД и Военного министерства для урегулирования "некоторых вопросов по службе, состоящих в контрразведывательных отделениях офицеров Отдельного корпуса жандармов и взаимоотношениях их к начальникам губернских жандармских управлений"{250}.