Чтение онлайн

Барон предупреждал, что "всякая переписка", оказавшаяся среди предназначенных к раздаче пленным вещей, должна быть "в спешном порядке процензурована", а самим делегатам разрешается только раздача подарков и выяснение "степени нужду" военнопленных. Власти должны были принимать все меры к "скорейшему окончанию делегатами возложенной на них миссии, дабы они не задерживались без нужды в одном месте лишнее время". Иными словами, генерал Таубе предлагал относиться к представителям Красного Креста как к шпионам, имеющим дипломатическую неприкосновенность. Совершенно иным было отношение к иностранцам со стороны чиновников и офицеров непосредственно в провинции, где просто терялись перед чужеземными визитерами.

6 января 1937 года в Барнаул прибыла делегация Красного Креста, в которую входили: австрийская сестра милосердия княгиня Кунигунда фон Крой, капитан датской армии Р. Вульф, коллежский асессор А. Зворыкин. Сопровождал компанию переводчик штаба Омского округа прапорщик Шаров. Вскоре выяснилось, что помимо раздачи подарков пленным, австрийская княгиня тайно выполняла одно поручение своего правительства. В это время в России завершалось формирование добровольческого корпуса из пленных славян-бывших военнослужащих австро-венгерской армии. Правительству Австро-Венгрии важно было, если не помешать формированию корпуса, то хотя бы запугать колеблющихся и по-возможности сократить число волонтеров. Поэтому княгиня фон Крой во время посещения концлагерей и казарм демонстративно выясняла степень лояльности пленных офицеров Австро-венгерской ммонархии. Прибыв в Барнаул, княгиня с помощью местных русских чиновников, желавших выглядеть учтивыми в глазах титулованной иностранки и потому не досаждавших ей своим любопытством, разослала по квартирам пленных офицеров личные письма, в которых содержались каверзные вопросы. По характеру ответов на эти вопросы австрийское командование могло бы судить о политических симпатиях и верности присяге находившихся в русском плену офицеров.

Как доносил в департамент полиции начальник Томского ГЖУ полковник Субботин, нe подписав опросные листы, офицеры "дадут повод к своему обвинению, ибо из содержания писем видно, что делегация просит подписаться на прилагаемых листах тех военнопленных, которые считают себя принадлежащими к составу австро-венгерской армии, следовательно, те, кто не подпишет, будут считаться не принадлежащими... будут зарегистрированы, как изменившие своему государству... на их семьи сейчас же обрушится негодование австрийского правительства"{248}.

Живших в Барнауле пленных чехов, словаков и поляков напугал такой "привет" с родины и они отправили депутацию к местному жандармскому цензору с просьбой остановить рассылку писем княгини фон Крой. Лишь после этого не в меру стеснительные власти узнали о содержании писем, и жандармы начали расследование. По словам коллежского асессора Зворыкина, молчаливо наблюдавшего за княгиней вплоть до вызова на допрос в жандармское отделение, австриячка задалась целью выяснить фамилии офицеров, давших честное слово русскому правительству не бежать из плена.

Этот инцидент не имел к шпионажу прямого отношения, однако, иллюстрировал очевидную легкость установления неконтролируемых русскими властями контактов делегатов Красного Креста с пленными. Впрочем, однозначно негативной оценки деятельности этих делегаций у русских военных не было.

Сам начальник Генерального штаба генерал Беляев вполне допускал участие в шпионаже германских и австрийских сестер милосердия, но не видел в этом большой угрозы для империи.

Летом 1917 года на допросе в Верховной следственной комиссии он заявил: "Германская шпионская сеть так умно и расчетливо раскинута, что она достигает чрезвычайных целей , и поэтому "для них этот шпионаж сестер милосердия есть номер тысячный какой-нибудь... Я лично, как начальник Генерального штаба, который более или менее знаком с порядком организации немцами шпионажа, придерживаюсь мнения, что сколько-нибудь серьезно шпионить германские сестры не могли..."{249}.

Эти слова выдают в генерале джентльмена, но не извиняют его равнодушия к фактам шпионажа.

Итак, особого интереса к Сибири разведка противника во время Первой мировой войны не проявляли (исключая надежды на разрушение Транссибирской магистрали). Необходимые сведения о положении в Азиатской России противник мог получать от своих агентов-путешественников, из писем военнопленных, находившихся в Сибири, и от членов, регулярно посещавших Сибирь делегаций Красного Креста. Возможно, германская разведка имела агентов среди представителей нейтральных государств. Помешать такому сбору сведений или поймать кого-либо с поличным, было невозможно. Тем не менее, как явствует из архивных документов в Сибири, и по всей империи за годы войны военная контрразведка и жандармы наращивали усилия в борьбе со шпионажем. Но чем же занималась сибирская контрразведка?

Необходимо отметить, что полностью переключиться с противодействия китайской и японской разведкам на борьбу с австро-германским шпионажем не удалось. Восточная линия в деятельности сибирской контрразведки сохранилась, хотя и отошла на второй план.

Стала более сложной ее структура, многократно увеличился штат сотрудников. В общей массе жандармских забот возрос удельный вес проверок лиц, заподозренных в шпионаже.

Согласно имеющимся в распоряжении автора документам, сибирская контрразведка с 1914 по 1917 гг. вела наблюдение за 174 подозреваемыми в шпионаже. Из них агентами Японии и Китая считали 86 человек, 22 подозреваемых отнесены к германской агентуре, 25 - к австрийской. Принадлежность 41 подозреваемого к какой-либо разведке определить не удалось{250}.

Относительно небольшое число подозреваемых вообще и особенно предположительно причастных к австро-германскому шпионажу, свидетельствует, скорее, в пользу известного профессионализма руководителей контрразведки Сибири. Ведь в регионе находились сотни тысяч военнопленных и депортированных из западных губерний, тысячи немцев-колонистов. При отсутствии сдерживающих факторов, учет которых и свидетельствует о компетентности, а именно здравый смысл, межведомственная конкуренция, отсутствие проявлений интенсивной работы противника - контрразведка могла бы многократно увеличить число подозреваемых, не встретив при этом сопротивления со стороны командования сибирских округов. Вероятно, Петроград при царившей в правительственных сферах шпиономании только одобрил бы рвение сибиряков.

В период войны произошло важное изменение в работе сибирской контрразведки. Она более не могла опираться на тесное взаимодействие с разведкой Омского, Иркутского и Приамурского округов, что составляло ее преимущество в борьбе с японской и китайской разведками. В Сибири слежку за подозреваемой в сотрудничестве с разведкой противника приходилось устанавливать по весьма неконкретным сведениям, полученным из ГУГШ, Департамента полиции или непосредственно - от контрразведывательных отделений действующей армии. Чаще всего подозрения были напрасны. Проверка иностранных фирм в Сибири протекала вяло и служила лишь данью общероссийской кампании шпионоискательства. Самостоятельно контрразведка в Сибири могла только вести наблюдение за иностранцами и обратившими на себя каким-либо образом внимание пленными офицерами. Так, в материалах контрразведки Иркутского военного округа упомянуты жители Иркутска А. Гейде, присяжный поверенный Ставинский и содержательница аптеки Жинжерова, якобы связанные с занимавшимися шпионажем во Владивостоке Адольфом Бутенгоф-Штауфахером и Францем Вальденом{251}.

Так, в 1915 году начальник Омского жандармского управления полковник Козлов получил из Петрограда специальное распоряжение "начать (установить) наблюдение за пленными германскими офицерами полковником Уставом Виртом и лейтенантом Людвигом Бахом". Опасения Департамента полиции в данном случае совершенно непонятны, поскольку полковник был 69-летним старцем, постоянно болел, по-русски не говорил и не покидал лагеря, а 25-летний лейтенант близорукий шатен, если и появлялся в городе, то всегда в мундире германского офицера, следовательно, был заметен{252}.

В марте 1916 года в Семипалатинске жандармский подполковник Бакуринский установил наблюдение за управляющим отделением Русско-Азиатского банка А.Б. Шостаковичем, квартиру которого часто посещали пленные немецкие офицеры Ресинг и Пиглиц. В июне 1916 года режим содержания военнопленных в Семипалатинске был ужесточен и посещения квартиры Шостаковича прекратились, хотя сам хозяин по-прежнему оставался под надзором{253}.

Самым "громким" делом контрразведки штаба Омского округа был apecт 30 мая 1916 года двух мошенников: Израэля Перламутра и Захара Левина за попытку сбыть фальшивые документы пленным австрийским лейтенантам{254}. За месяц до этого контрразведка штаба Иркутского округа задержала в Красноярске группу лиц, "преступное бюро для содействия побегам пленных австрийцев и германцев". ГУГШ потребовал от всех контрразведывательных и полицейских органов сосредоточить внимание на поиске и ликвидации подобных "бюро". Омская контрразведка отреагировала моментально, проведя уже в мае требуемую "ликвидацию". Правда, Омский окружной суд прекратил дело, выяснив, что Левин и Перламутр передали обер-лейтенанту Боккенгеймеру заведомо негодные паспорта, зная, что с такими документами добраться до границы никто не сможет. Получалось, что жулики помогли властям предотвратить побег офицеров{255}, да еще и выманили у них изрядные деньги. Это не могло не стать уроком для всех мечтавших о побеге из Омского лагеря.