Чтение онлайн

— Мой государь, тут один совет: добиваться полноты королевской власти, как в Византии. А вот как это сделать, надо держать совет со всей державой. И силу надо иметь королю большую, чтобы приводить нарушителей законов в чувство… А по-другому и не ведаю как.

— То-то и оно, моя славная королева. Нужно ломать силой, — с горечью признался король.

Беседа Генриха и Анны на том закончилась. Они молча постояли на берегу Сены и вернулись во дворец. В голове у короля не было никаких мыслей. Анна думала о своем сыне. При общем согласии Генрих и Анна назвали первенца Филиппом, любящим коней. Анна была довольна, помня, что сие имя родилось на Руси. Только она в этом была не очень уверена, может быть, оно было греческим, но ей нравилось его благозвучие, мягкость — Филиппушка. Сынок поднимался крепышом, подвижным и не крикливым. Он уже держал головку. По примеру Анастасии, как и задумала ранее, Анна не отдала его кормилице, как это было принято в семьях вельмож, кормила своим материнским молоком, коего было достаточно, чтобы поднять богатыря. А пока Филиппушка сосал грудь, Анна говорила с ним на родном языке, напевала ему песни, кои любила петь вечерней порой, сидя где-нибудь на крутом берегу Днепра:

Под эти песни Филиппок засыпал, а Анна, с нежностью глядя на сына, думала о его судьбе и еще о том, что пора свершить над ним таинство крещения. И как-то она сказала о том Генриху:

— Мой государь, нам надо позаботиться о крещении сына.

— Я ждал твоего слова, моя королева, а за мною дело не встанет. Вот позову каноника Анри и епископа Готье, велю им все приготовить в храме Святого Дионисия.

— Так и поступи, мой государь, во благо сына, не откладывая. Однако ты ничего не заметил в поведении епископа Готье и каноника Анри? Что-то чуждое в них появилось.

— Ты в том уверена?

— Ну да мой, государь. За минувший месяц я им говорила о крещении наследника престола. Они же не проявили рвения.

— Я их позову во дворец и во всем разберусь, — заверил Генрих Анну.

Через день Генрих вызвал Готье и Анри из храма Святого Дионисия во дворец. Они пришли вскоре после окончания дневной службы. И Генрих сей же миг заметил, что ведут они себя довольно странно. Едва он сказал: «Святые отцы, пришло время крестить наследника престола», — как каноник-канцлер Анри стал уговаривать короля повременить с обрядом:

— Сын мой, государь, нужно ли так торопиться с крещением? Младенцу нужно окрепнуть. Вот придет благодатная осень…

— Не вижу надобности ждать осени. И куда ты клонишь речь, мой канцлер? — перебил Генрих Анри д’Итсона. — Испокон веку младенцев крестят в два-три месяца.

— Да, сир, но твой сын не просто младенец, а наследник престола, будущий король Франции. И каноник Анри сказал свое в согласии с Господом Богом, — заметил епископ Готье.

Анри д’Итсон с печальным видом покачал головой. Он знал истинную причину, из-за которой ему и Готье нужно было убедить короля не спешить с крещением. Однако сказать о том, что мешало свершению обряда, они не могли, потому как дали обет молчания.

Еще зимой, вскоре после рождения Филиппа, каноника Анри и епископа Готье вызвал к себе примас [26] французской церкви Гелен Бертран. Он принял их в алтаре храма Святого Дионисия перед началом мессы.

— Святые отцы, — начал примас, — я радуюсь вместе с королем и с вами оттого, что у Франции появился наследный принц. Хвала достойной славянке, что она исполнила свой супружеский долг. Но я должен предупредить вас о том, что короля ждут неприятности, и не только из-за того, что у него появился наследник, а прежде всего потому, что он женился на женщине чуждой нам веры. Да, она христианка, но не католичка.

Сказанное примасом прозвучало для епископа и каноника как гром среди ясного неба. Епископ, однако, нашел в себе силы спросить:

— Преподобный святой отец, но разве этот брачный союз не благословил папа римский? Я помню, что благословение было в ту пору, когда королева Анна прикоснулась к католичеству. Ее радением обретены мощи святого Климента. Церковь сие тоже должна помнить.

— К сожалению, ничего не могу сказать. Но вскоре все станет известно. И по этой причине найдите какие угодно мотивы перенести крещение принца на осень.

— Ваше преосвященство, воля ваша, но младенец-то десь при чем? — спросил Анри д’Итсон.

— Все взаимовытекающе. Все в руках Господних, — неопределенно ответил Гелен Бертран.

Он не стал посвящать Анри и Готье в то, что папа римский Лев Девятый обещал прислать в Париж летом кардинала Стефана, германца из графов Гешберг, но потребовал молчания об их встрече и разговоре.

— Не вселяйте пока смуту в душу короля и королевы.

— Мы исполним вашу волю, ваше преосвященство, — ответил епископ Готье, и они покинули храм, недовольные поведением примаса. Они понимали, что Гелен Бертран что-то скрывает от них.

Прошло немало дней с той встречи, и епископ Готье и каноник Анри забыли о ней. Они же не знали, что делать. Им нужно было подумать о том, как вести себя дальше, потому как вопрос, который в следующую минуту задаст им король, вовсе поставит их в тупик и толкнет на ложь. А они этого не хотели. Святые отцы уважали своего короля и всегда стремились быть с ним заодно. Они вознесли молитву к Спасителю. И он внял им. В тот миг, когда молчание затянулось до предела, в трапезной, где принял их король, появился камергер Матье Оксуа и доложил:

— Мой государь, к тебе пожаловал коннетабль граф Гоше де Шатийон. Сказал, что у него безотлагательное дело.

Похоже, король ждал своего главнокомандующего.

— Подумайте тут, как нам быть, а я скоро вернусь, — обратился он к святым отцам и покинул трапезную.

Епископ и каноник вздохнули с облегчением.

— Милосердный Спаситель, ты внял нашей просьбе. Я помолюсь тебе сегодня! — воскликнул Анри д’Итсон.

— Помолимся, брат мой, коль совесть будет чиста, — отозвался Готье. — У нас с тобой нет выбора: я освобождаю себя от слова, данного примасу. Сам подумай, ежели мы не расскажем королю о встрече с Бертраном и его предупреждении, нас ждет опала. Того я ни себе, ни тебе не желаю.

— Я в согласии с тобой, брат мой, мы не должны добиваться гнева короля. Он у нас один навсегда, а примасы приходят и уходят.

Епископ и каноник знали, что подставляют Бертрана под удар. Однако сочли, что он не имел права скрывать что-либо угрожающее королевской семье. Примас Гелен Бертран встал на престол французской церкви с помощью германского императора Генриха Третьего и потому, считали епископ и каноник, он прежде всего служил императору, а уж потом французскому королю.

У Готье и Анри оказалось достаточно времени подумать о том, чтобы не ступить на путь обмана и измены королю. И когда после беседы с коннетаблем Генрих вернулся в трапезную, Готье взял на себя смелость рассказать о происках примаса Бертрана:

— Мой государь, ты прогневаешься на нас за ту правду, кою мы откроем тебе с опозданием. Гневайся, но помилуй.

Генрих не казнил виновных и не подвергал гонению, если они честно признавались. Он был милосердный католик.

— Говорите, — повелел король. — Не затрудняйте ни себе, ни мне жизнь. Ведь вы всегда были честными.

И епископ покаялся в том, что они с Анри ходили к примасу и вели разговор о крещении наследника престола.

— Он же сказал нам, что, пока не прибудет в Париж кардинал папы римского Стефан, крещению не быть.